Лежал в широком кресле у камина, впрочем, незажженного. Одна рука свесилась вниз, словно неживая. И при виде этой руки Веру вдруг затошнило так сильно, что она согнулась в три погибели, охватив живот руками и тяжело задышав, как собака, вывалившая язык на солнцепеке. Ей даже казалось, что у нее слюна капает, тоже как у собаки. Господи, позорище какое!
— Нет там никого. Ты чего это? — Очень крепкие, «медвежьи» мужские руки обхватили ее сзади, приподняли, разворачивая в воздухе, и она оказалась лицом к лицу с соседом, машинально схватилась за него, чтобы не упасть, пальцы ощутили легкую приятную колкость бороды.
— Тебе что, плохо?
— Мне хорошо, а вот Павлу — не знаю. — Вера слабо качнула головой в сторону бездыханного тела в кресле. Сосед послушно повернул голову, поставил Веру на пол, проследив, впрочем, не упадет ли, и широкими шагами направился к Молчанскому, склонился над креслом.
— Павлух, ты чего тут разлегся? Вставай давай. У тебя там тачка догорает.
В ответ раздалось слабое мычание, и у Веры разом отлегло от сердца.
Раз мычит, значит, живой. Она подошла поближе как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее шеф разлепил мутные глаза и непонимающе уставился на них обоих.
— Вера-а-а? А ты что здесь делаешь? — удивился он, и только тут до Веры дошло, что он безобразно пьян. Не мертв, не ранен, не болен, а именно пьян. В доску, в зюзю, в соплю, как принято говорить в народе.
Ее вдруг охватила ярость, такая же сильная, как до этого страх. Широкими шагами Вера достигла камина, схватила с него бронзовый подсвечник и со всего маху бросила в зеркало, висящее над камином.
Брызнули во все стороны капли стеклянного дождя. У соседа в прямом смысле слова отвалилась челюсть, а начальник пьяно икнул и в изумлении уставился на свою помощницу.
— В-в-верка, ты с ума сошла, что ли? Ты чего творишь?
— Нет, Павел Александрович, это вы чего творите?! — сказала она тем металлическим тоном, который обычно заставлял программистов откладывать бесконечные компьютерные стрелялки и приниматься за работу, водителей — проходить положенные медосмотры, а бухгалтеров отставлять чашки с чаем.
— У вас сын в больнице, налоговая в офисе, и машина во дворе догорает, а вы тут зенки залили и валяетесь, как свинья в навозе!
И откуда она только взяла этот навоз, господи ты боже мой!
Во взгляде Молчанского промелькнуло искреннее изумление. Казалось, от Вериной наглости он даже малость протрезвел.
— Погоди, Вер. — Голос звучал жалобно. — И ты, Димка, тоже подожди.
