Подельники потом минут пятнадцать пыхтели, выталкивая «Ниву» обратно. Были злые, как голодные волки, обрушились на Рваного. Мол, какого хрена не загрузил самогон на заднее сиденье?! Канистру, в которую было слито драгоценное пойло, ветром выдуло из машины.
Рваный не оставался в долгу, гавкал как овчарка. Мол, я вам что, хранитель самогона? У самих где головы были?
Парни долго лаялись. Потом трое сели в машину. Рваному же приспичило по большой нужде, и он убрался под откос."
"Тут с проселочной дороги выехал милицейский патруль и перекрыл проезд! Три товарища проворонили их самым постыдным образом.
У этих типов скорее всего уже была ориентировка. Из ментовской машины выскочили два сержанта, автоматы наставили, давай орать. Дескать, все на землю, вы арестованы!
Парни попробовали дернуться, так менты над головами палить начали. Хоть тресни, не пошевелишься. Приятели уже совсем загрустили, стали подчиняться, укладывались на асфальт, руки за головы.
Тут Рваный наконец-то управился со своим большим делом, выбрался из кювета, нарисовался сзади да влупил каждому менту в спину из обреза – благо он двуствольный.
А потом давай голосить. Мол, герои сдаваться собрались. Да что бы вы делали без Гната Рваного?
Приятелям пришлось признать, что Рваный всех обул. Они засуетились, добили раненых, попрыгали в машину и двинули на ту дорогу, откуда вылезли менты. Логично рассудили, что второй патруль на незначительной проселочной дороге вряд ли появится. Как-то жирно будет.
На этот раз сепары подтянули дополнительные силы для перехвата народных мстителей.
По шоссе, до которого добралась «Нива», носились джипы, мини-вэны, пару раз прогремело что-то тяжелое и лязгающее. Парни сидели в кустах недалеко от шоссе и чувствовали себя паршиво. Даже выпить было нечего.
Потом катавасия утихла. Они потихоньку тронулись в путь. Остаток ночи блуждали окольными тропами, к утру, охреневшие от злости, выехали к родному Гривову. Ей-богу, вздумай их и здесь кто-то остановить – до смерти бы забили.
Петро и Рваный расползлись по хатам.
Касьяну в доме брата и прежде ловить было нечего, а теперь, когда он окончательно изувечил машину, – и подавно. Он снова напросился к Демиду на пару дней. Тот пожал плечами, живи, жалко, что ли?
Да разве это жизнь? Из жрачки только картошка, из которой полуслепая бабка принципиально не вырезала глазки. Ее отношение к гостю стало резко отрицательным. Старуха фыркала, косила злобным глазом, что-то недобро ворчала, когда их дорожки пересекались.
