Я из‑за тебя по дорогам трясся, чуть рук не лишился, и всё из‑за чего? Помочь хотел! Ведь мог градоначальнику тебя отдать, чтобы стражники в столицу отвезли. Да пожалел, на свою голову. Они ведь в клетку бы посадили, на хлеб и воду. Избили бы, надругались. А ты… Неблагодарная.
Я вспыхнула. В голове застучали отчаянные мысли: «Чёрт! Как я могла! Что натворила! Бедный старик! И всё из‑за меня!»
Но прежде чем торговец заметил моё раскаянье, рядом прогремел голос Косаря:
– Девчонку отпустил. Быстро!
Торговец побледнел, через мгновенье затрясся перепуганным зайцем.
Я же наоборот – вышла из оцепенения и ужаснулась: этот человек пытался убить моего друга, а я взялась его жалеть. Чёрт, сколько раз нужно получить по голове, чтобы изжить привычку всегда и перед всеми извиняться?
Косарь шагнул к Хабычу. Желания здоровяка были прозрачны и естественны, но я удержала:
– Пойдём отсюда. Не хочу больше на эту рожу смотреть.
Следующий день прошел как в тумане. Косарь оклемался, а я всё‑таки простудилась.
Меня знобило и лихорадило. Голова стала свинцовой, от боли в мышцах хотелось плакать. Косарь силком вливал в меня горячую воду, ибо ничего другого не было. С грустью гладил по голове и рассказывал какие‑то глупости.
А я будто тонула. Глаза то и дело застилала болезненная дымка, вместо нашего склепа виделись то родная спальня, то кухня в родительской квартире, то пещера в Малых горах. Изредка меня засасывало в круговорот тяжелых, сюрреалистичных сновидений. Я отбивалась от Натки с Марией Петровной, ожесточённо спорила с мамой, и, почему‑то, жалела блондинку.
В какой‑то миг привиделся Рогор. Он упал передо мной на колени, зарыдал. После вскочил, обнял крепко – крепко, даже кости заболели. Пообещал, что никому меня не отдаст и будет ждать всю жизнь. Я плакала во сне, тянула руки и что‑то говорила. Проснулась с ощущением, что побывала в Аду и снова вырубилась.
Косарь, сидевший рядом, бормотал какие‑то проклятья в адрес коменданта и его жадности. Кажется, упоминал о лекарствах.
Проснулась я от странной тишины.
За два дня, проведённых в крепости, так привыкла к бесконечному гаму и крикам, доносящимся со двора, что сперва показалось – оглохла.
В узкое окно лился яркий солнечный свет, постель Косаря пустовала, а рядом с моей стояла большая кружка воды. Выпила её с похмельной жадностью. Собрав волю в кулак, заставила себя подняться и подойти к окну.
Беженцы не исчезли, они будто остолбенели. Женщины и дети жались к стенам.
