Теперь голова военкора была совершенно седой, а в то время, когда Тимофей увидел его впервые, Стожников имел седину только наполовину.
Пружинящей походкой он подошел к Тимофею, протянул руку:
– Вы ведь Колесников, правильно?
– Да. – Тимофей ответил на рукопожатие. – Здравствуйте, Владимир Михайлович. А вы почти не изменились, я вас сразу узнал.
Стожников заложил руки за спину и, чуть покачиваясь с носка на пятку, поинтересовался:
– Так о чем вы хотите поговорить?
– Я даже не знаю, с чего начать… Но дело, скорее, не в вас, а в вашей дочери.
Право слово, как-то неудобно… – замялся Колесников, ругая себя, что не продумал ход разговора и теперь выглядит как блеющий двоечник у доски.
– Ну, я так и подумал, что речь о Василисе, – сухо перебил Стожников. – Вы наверняка хотите с ней встретиться и обсудить ее статьи о Бегущем за смертью – ведь это вы его так назвали. Уверен, вам не нравится то, что она делает. Я, кстати, тоже этого не одобрил, мы уже почти год не касаемся этой темы в разговорах.
Но запретить Василисе писать о Вознесенском я не могу, она взрослый человек. Хотя, видит бог, я очень старался отвлечь ее от этого дела.
Они пошли по небольшой аллее куда-то вправо и буквально через пару минут оказались на довольно оживленной улице, которую предстояло перейти по подземному переходу.
– Знаете, Владимир Михайлович, а мне еще тогда показалось, что у вас какая-то личная заинтересованность, – вдруг вспомнил Тимофей. – Я тогда не очень понял, почему мне не дали никаких данных об одной из жертв, но мне показалось, что вы имеете к ней какое-то отношение.
– Вы ошибаетесь, – ровным тоном произнес Стожников, и на его лице не дрогнул ни один мускул. – Я не понимаю, о чем конкретно вы говорите, но я старался уберечь Василису от всех подробностей дела по простой причине: она впечатлительная девушка, она выросла без матери, все воспринимает очень близко к сердцу. Собственно, я в чем-то оказался прав – после выхода первой статьи Василиса заболела и почти месяц лечилась, организм никак не мог справиться с элементарным бронхитом.
«Ох, темнишь ты, – подумал Тимофей, глядя под ноги. – И не в бронхите вовсе дело… У меня были данные на всех жертв, включая выжившую, хоть в интервью с ней мне было категорически отказано. Но на одну женщину не было вообще ничего – мне так и пришлось в серии называть ее Анной Ивановой и постоянно оговариваться, что ее настоящее имя не разглашалось в интересах следствия.
