Именно она лечила первые раны и покупала первые цветы для наших девчонок.
По сути мама была единственным человеком, который связывал меня с отцом. Она любила его своей необъяснимой женской любовью. И пыталась научить нас тому же.
Ее стараниями я и Егор почти смирились, что мы дети криминального авторитета. Научились работать кулаками и прогибать под свою волю даже старших. Однако после того, как маму убили, от родственной связи не осталось и следа.
Похоронив самого дорогого человека, мы с братом сразу же свалили из дома.
Более горячий и молодой, Егор отправился в армию. Пять лет он спускал пар в спецназе, потом ушел на юрфак и стал следователем. А я умотал в Англию.
Стараясь доказать всем, что старший сын не такой, как отец, я окунулся с головой в финансы. Защитил кандидатскую и даже успел заработать себе имя.
Долгое время ни у кого из нас не было ни единого повода начать что-то общее. У каждого хватало проблем в делах и пиздеца в личной жизни.
Встречались мы только на кладбище – в мамин день рождения.
Созванивались раз в год – первого января, да и то лишь с братом.
Чем дольше, тем больше все это напоминало какой-то дурацкий фарс, а не семью. Но однажды мой братец-следак напал на след серийного маньяка, и все изменилось.
Как выяснилось, у ублюдка была отличная крыша в органах и среди столичной мафии. Его покрывали на самом высоком уровне. А еще именно эта гнида много лет назад, будучи молодым и зеленым, выполнила заказ на убийство мамы.
В воспоминаниях о маме я не замечаю, как проезжаем половину Москвы и сворачиваем к элитной новостройке, где я полгода назад купил квартиру.
Коля ювелирно паркуется на подземном паркинге и, проверив коридор, разрешает мне выйти.
***
Квартира встречает приглушенным светом и полной тишиной. Сейчас это то, что мне нужно.
Отключив мобильный, я иду в душ. Снимаю с себя одежду. Помыв руки, осторожно вынимаю из глаз линзы.
Они почти такого же цвета, как и мои глаза. Зеленые, всего на пару тонов темнее.
Когда-то я хотел заменить их на голубые или серые.
Планировал зачистить все следы Германа Боровского. Но собственное отражение в зеркале сыграло со мной злую шутку.
Оказалось, можно легко привыкнуть к новому лицу, не так уж сложно смириться со шрамами на теле, а вот глаза... Новый цвет менял гораздо больше, чем изменил пластический хирург.
Цвет перестраивал что-то внутри. Он словно окончательно обнулял меня прежнего.
С ним я не узнавал себя, а извилинам становилось совсем хреново.
