Стоящий перед ней очень старый человек пожевал тонкими губами, поглядел блеклыми, словно выцветшими, глазами из-под седых кустистых бровей, тяжело вздохнул.
– Ну, нужно, значит, давай поговорим. Я знал, что рано или поздно ты приедешь сюда за ответами. Более того, все эти годы я убеждал Аннушку, что нужно обо всем тебе рассказать. Вам всем рассказать. Не дело, что двадцать лет она несла этот груз одна. Даже с Пашей не поделилась.
Пашей звали Ликиного отца."
"Они прошли в квартиру. Хозяин провел их в кухню, сел у стола, на котором стоял чайник со свежезаваренным чаем.
– Луша, деточка, похозяйничай сама. Чего-то я разволновался.
На мгновение Лика испугалась, что Марлицкому сейчас станет плохо и она будет в этом виновата. Нет, она не отступится только потому, что старому человеку явно неприятен их разговор. Она имеет право знать.
– Мы не будем чай, – сказала она. – Валентин Михайлович, вам не нужно принять какое-нибудь лекарство?
Снова тот же взгляд из-под бровей, короткая, горькая, но ироническая усмешка.
– Боишься, что помру? Не бойся. Поскриплю еще. Спрашивай. Ты же за этим пришла.
– Валентин Михайлович, я знаю, что вы уговорили четырех малолетних преступников взять на себя вину за убийство Регины Батуриной. Знаю я и то, что на самом деле они этого не делали. Вы были на месте преступления, а потому сумели рассказать им, что именно они должны говорить следствию и на суде. За это они получили меньшие сроки, чем могли бы. Да и условия содержания у них были очень даже божеские.
Зачем вы скрыли от правосудия настоящего убийцу Регины? Вы сделали это, потому что убийцей был мой дед?
– Сама додумалась? Аннушка не могла тебе сказать. – В голосе Марлицкого слышалась горечь. – Или все-таки вспомнила?
– Нет, не вспомнила, – честно призналась Лика. – Только какие-то обрывки событий той ночи вижу во сне. Как я просыпаюсь ночью и вижу, что дед тихонечко собирается и уходит из дома, стараясь не разбудить бабушку. Как я, отчего-то встревожившись, бегу босая за ним.
Потом пляж и тело Регины с ножом в груди. Это дедов нож, с его фирменной берестяной ручкой. Я протягиваю к нему руку и вдруг слышу голос деда, он кричит: «Беги, Луша, беги!», я и бегу вдоль кромки воды, а потом почему-то возвращаюсь, и теперь рядом с Региной вижу тело деда. Он тоже мертв, и я со всех ног мчусь в дом, чтобы привести бабушку.
– Что ты еще помнишь?
– Ее белое лицо. Неподвижное, словно маска из белого каолина. Как у африканских масок Ермолаева.
