Какой-то мальчишка пролетел на велосипеде, затормозил так, что из-под заднего колеса взметнулась белая пыль, остановился, скособочил велосипед на одну сторону и прокричал бодро:
– Здравствуйте!
– Здрасти, – буркнул Плетнев, которому в эту секунду до смерти надоели все люди на свете, молодые и старые, и вознамерился зайти в дом.
– Вы теперь в доме дяди Прохора Петровича живете, да?
– Да, – подтвердил Плетнев, не оборачиваясь.
– Моя мама к нему убираться ходила, а теперь к вам будет ходить, да?
– Да, – сказал Плетнев уже из-за двери.
– А вы теперь всегда здесь будете жить, да?
– Мальчик, езжай отсюда, а?.. – попросил Плетнев. – Завтра поговорим.
Куда-то подевались ключи, которыми Николай… как его… Степанович тряс у него перед носом."
"– Так я поеду, да?
– Да, да!
Куда же он их сунул? В двери нет, на подоконнике нет, на вешалке с пристроенным кое-как пыльным зимним треухом тоже нет. Покуда Плетнев тыкался туда-сюда в тесном тамбуре, перед его забором проплыли еще какие-то велосипедисты, вернее, велосипедистки, и тоже поздоровались громко и приветливо:
– Добрый вечер!
А-а-а, чтоб вас всех!.
.
Не найдя ключей, он захлопнул тяжелую створку – должно быть, покойный Прохор Петрович любил все тяжелое и основательное, – задвинул щеколду, как будто оставил за дверью весь окружающий мир.
Схимничать так схимничать. Анахоретствовать так анахоретствовать. Ну и что?.
.
Он обошел огромную квадратную комнату, распахивая окна, выходившие на три стороны. Дверь «на терраску» Плетнев решил не открывать, опасаясь, что еще кто-нибудь из приветливых соседей полезет к нему с вопросами и приветствиями. Осмотр владений, упиравшихся дальним краем в узенький ручей, вполне можно отложить до завтра.
Солнца в квадратной комнате, несмотря на вечер, было так много, как будто его плеснули из ведра. Плетнев еще походил – в зеркале отражалось нечто несусветное, то длинное, то круглое, – сел за стол и положил перед собой руки.
…Значит, вот как, да?.. Теперь, значит, так.
Мысль «удалиться от мира» хотя бы на короткое время, просто чтобы подумать и привести в порядок голову, казавшаяся такой соблазнительной еще сегодня утром, когда он излагал ее приятелю Павлику, теперь – в чужом доме, среди незнакомых вещей и запахов – представлялась ему дикой.
