Он поставил букет на стол, состроил рожу зеркалу, которое отразило, как всегда, непонятное, и подумал рассеянно, как хорошо, что у него теперь совсем другая жизнь."
"В этой жизни ему принадлежит темпераментная первобытная женщина, целиком, как только может принадлежать. Она хохочет, когда ей смешно, носит оранжевый дождевик и майку с ослом и почти вытершейся Эйфелевой башней. Она очень правильно говорит, а целуется так, что при одном воспоминании у него, Плетнева, сводит затылок и еще что-то где-то сводит. Ее тело вылеплено и предназначено специально для него и для того, чтобы он делал с ним все, что заблагорассудится.
В ней нет и не может быть никакой придуманной фарфоровой хрупкости, холодной стеклянной отполированности, и это не инструмент, предназначенный для работы – соблазнения мужчин.
Должно быть, потому что ей даже в голову не приходило его соблазнять, она соблазнила его так решительно и бесповоротно!..
…Я ничего о ней не знаю! О ее работе, образе жизни, друзьях.
Я знаю о ней все – как она дышит, двигается, смотрит, молчит, стонет, откидывает волосы, закрывает глаза.
С той моей женой все было наоборот. Я знал абсолютно все, кроме одного – какая она сама.
Никакая. Ее нет.
Есть нечто искусственное, придуманное отчасти ею самой, отчасти ее матерью, продиктованное образом жизни, кругом знакомых и необходимостью все время совершенствовать инструмент, предназначенный для соблазнения.
Почему я так испугался, когда все открылось? Чего я испугался?! Не мог же я на самом деле думать, что она – моя, что принадлежит мне полностью и целиком, как только может принадлежать женщина?! Зачем она мне? Нет, я всерьез любовался ею, и мне нравилось любоваться, но в любовании нет никакого смысла! Я с юности не люблю никаких картин и скульптур, даже гениальных, и имена художников путаю!.
.
Босиком он вышел на лужайку, сел в качалку и оттолкнулся от земли ногой.
Как хорошо.
– Ле-еш! – закричали из-за забора. – Леш, щас костер будем зажигать и мясо ставить! Тебя ждать?
– Нет! – проорал в ответ Плетнев.
– Нет?! – удивились за забором. – Опять нет, ты гляди! Чегой-то?!
– Я дома буду ужинать!
– Да нечего у тебя там ужинать!
– Чего ты там стрекочешь, стрекоза?!
– Да не идет опять! Полдня землю кидал и ужинать не будет!
– Отстань от него, может, не хочет человек!
Плетнев качался, наслаждаясь.
Над забором возникла Витюшкина голова.
– Леш, ужинать-то давай! Может, и по стопочке! Если американский советник отвернется. – И Витюшка подмигнул.
