— Кстати, видок у тебя ужасный, — неожиданно выдаёт Семён, закладывая руки в карманы своих брюк и безучастно разглядывая хлам, хранящийся на балконе. А я украдкой смахиваю слезинку с опухшего и раскрасневшегося лица.
— Приболела чуток.
— Слушай, мне бабки нужны. Вообще позарез, понимаешь? Я тебя прикрыл, но не по доброте душевной, — он что-то ещё выговаривает мне эксцентричным шёпотом, а я смотрю на него и ничего больше не слышу.
Я ненавижу этого великовозрастного увальня, его мать и свою тоже. И мне уже плевать, что он сделает, когда поймёт, что его принудительно сняли с денежной иглы.
Навсегда.
— Ну что ты молчишь? Моргни хотя бы, если поняла меня.
— Сёма.
— Ну?
— Иди-ка ты в жопу.
— Чё?
— В жопу! — по слогам пропела я ему, а затем без зазрения совести вытолкнула этого идиота за дверь."
"Конечно, за такую вопиющую невоспитанность я получила очередной выговор от матери и новую угрозу выхватить ремня. Всё, садист проснулся в этой женщине на полную катушку, и она хотела снова «сорваться». Хапнуть запретного удовольствия поиздеваться над беззащитным существом.
Это же так здорово!
Я её потуги только проигнорировала. Пусть лупит. Да, я ничего сделать пока против этого не могу. Но это пока! И вообще, я свято верила, что ей ещё прилетит бумеранг, да такой, что она от него уже не оправится. Отольются кошке мышиные слёзы. А мои синяки и ссадины заживут, пусть и будут в памяти вечным напоминанием о том, как умеет любить самый близкий на свете человек.
И вот наконец-то гости ушли, а дом погрузился в тишину и дрему.
И только для меня это время суток было наполнено ужасами из воспоминаний прошлого, где я ещё была призрачно счастлива. Измучившись, всё-таки выключила тот самый телефон и сунула его подальше с глаз долой, чтобы больше не дразнить и без того растерзанное сердце.
А затем я долго-долго лежала в темноте, прислушиваясь к тиканью настенных часов и беззвучно плакала. От боли и обиды, что с каждой минутой становились все сильней и сильней, пока и вовсе не захотелось визжать от безысходности.
Я накрывалась подушкой, кусала и без того искусанные губы, даже пару раз сама себе вмазала по лицу, приказывая забыть шоколад лживых глаз и все слова, что наговорил мне Басов.
По нулям.
Ничего не помогало. И я снова ревела. А потом шла умываться ледяной водой, чтобы хоть как-то усмирить, бушующую в груди истерику.
Измучилась. Голова трещала по швам. Горло саднило. Но всё же организм не выдержал перенапряжения и забылся беспокойным сном уже далеко за полночь.
