Но очнулась моментально, стоило лишь двери в мою комнату едва слышно скрипнуть.
Встрепенулась, заходясь от ужаса, но тут же облегчённо выдохнула и снова прикрыла веки. Видимо, по инерции и уже в полусне я всё-таки спрятала телефон обратно под матрас. Я не могла себе позволить, чтобы мать и это у меня забрала.
С неё хватит!
Почти сразу же почувствовала, что со мной происходит что-то неладное, но слабость, и ломота в костях зазывали меня вновь уйти с ними за черту.
Там хорошо. Там не больно.
— Температурит? — резанул по истерзанным нервам голос бабки, и я тут же инстинктивно дёрнулась, прикрывая лицо ладонями.
С неё станется, она и лежачего кинется лупить по надуманной причине, только бы выместить собственную злобу.
— Да, — сухо отвечает мать.
— Ничего, до вечера оклемается, а нам уже пора, иначе на богослужение опоздаем.
— Погоди, — отмахивается та и я почувствовала, как под подмышку мне сунули прохладный градусник.
— Бога нужно славить, Алечка, а не с этой распутницей нянчиться. Она заслуженно получила, пусть болью своей теперь грехи искупает.
На время в комнате воцаряется молчание, и я снова медленно тону в каком-то вязком киселе. Пошевелиться не получается, хотя рука затекла от неудобной позы. А ещё кто-то со всей силы долбит по мозгам увесистым молотком.
Чёрт, мне реально плохо.
Тошнит.
— Тридцать девять и восемь, — снова слышу глухой голос матери. В нём сквозит тревога, но теперь я знаю, о ком именно она так распереживалась — о себе любимой.
— Ну и что?
— В смысле?
— Здоровая кобыла — вот в каком смысле, Аля.
Что ей будет-то? Чай, не нежная фиалка, полежит, да встанет.
— Вся спина вспухла.
— До свадьбы заживёт. Если, конечно, кто-то захочет взять в жены такую пропащую потаскуху, — последние слова смазались в издевательский смешок.
— Да помолчи уже!
— Я-то помолчу, ты не переживай. А вот что ты собралась делать, дочь моя? Может быть, хочешь вызвать скорую, чтобы все увидели, как у божьих людей принято, отбившихся от рук, отпрысков на путь праведный наставлять? Ну так давай, смелее! А я посмотрю, сколько чёртовых моралистов набежит и, знай, каждый из них будет с пеной у рта кукарекать, что мол детей бить нельзя.
С ними надо разговаривать и договариваться. Ко-ко-ко! Дружить. Сопереживать. Сочувствовать. Ну, что же ты, доченька, не сочувствуешь этой мерзавке, слабой на передок, что в ночи бегает ноги раздвигать, м-м?
— А если ей хуже станет?
— Значит, скажем, что она уже такая домой припёрлась.
