Оттого, верно, и приснилась… негодница».
Виктору Самсоновичу совершенно не хотелось отпускать эти приятные мысли, и потому он продолжил фантазировать. «А вот бы и правда гарем завести? Ну, можешь себе позволить — изволь! Ты состоятельный человек, не какой-нибудь там инженеришка на заводе Руднева и Шмидта или земский врач в уезде… Конечно, не купец первой гильдии и даже не второй, но всё же деньжата имеются. Так почему нельзя жить, как хочется?» — старший советник губернского правления тяжело вздохнул и пришёл к выводу, что ничего подобного в Ставрополе сделать не дадут.
«Ещё и в тюремный замок упрячут». От этой мысли затошнило, ведь в городской тюрьме он, как член попечительского комитета «О тюрьмах», был второго дня. Правда, вместо обхода камер попил чаю в кабинете начальника и через полчаса уехал с подарками, но осадок остался нехороший, будто ночью попал на кладбище, да ещё в осеннюю распутицу. Грязь и страх. И серая безысходность. В коридорах хоть нос закрывай, никакой «Брокар» не поможет. «А всё-таки надобно съездить в епархиальное женское училище на Софиевской площади, начальницу навестить, на воспитанниц поглядеть…».
Из приятного полузабытья вывел механический звонок. Не телефонный, а дверной. Он был не такой, как обычно, а тревожный. Так звонят, когда приносят телеграмму о смерти родственника или доставляют судебную повестку. «Не к добру», — мелькнула липкая, как холодный пот, мысль, и сердце застучало, точно молоточек будильника.
IV
Надворный советник, судья окружного суда Павел Филиппович Приёмышев — невысокий, худосочного телосложения человечек — завтракал с супружницей не спеша, как и положено человеку важному и с достатком.
Время от времени он делал жене небольшие замечания: то сетовал, что в кизиловое варенье недоложили сахару и оно теперь кислит, то масло отдавало горчинкой, то окорок казался недокопчённым, то окна плохо проклеили к зиме и от этого много лишних дров приходится тратить. Хозяйка вздыхала, краснела, точно подсудимая, в глаза мужу старалась не смотреть и всем видом показывала полное раскаяние.
Будучи моложе на пятнадцать лет и родив сына и двух дочерей, она тем не менее не утратила прежней красоты. Супругу не перечила, была существом кротким и богобоязненным. Не жена, а мечта."
"Иногда казалось, что Приёмышев мстит окружающим за неказистую внешность, за унижения, которые он перенёс в детстве из-за своего маленького роста и неестественной худобы. Как только его не дразнили! И Скелет, и Огрызок, и Окурок.
