Не руками, нет! Для рук еще рано! Он тоже хочет поиграть…
— Ты… Не имеешь права… Так… Приказывать… Я не твоя…
Облизываю губы, чтоб продолжить, сказать, что я — не его вещь и никогда ею не буду, что бы он там себе не воображал, но Адиль неожиданно прерывает меня, жестко берет за подбородок, заставляет приподняться на цыпочки.
Папка с документами летит на пол, но мы этого не замечаем даже, не до того!
Сердце бьется так сильно, так жестко, что делается больно внутри! И горячо! Так горячо!
— Ты — моя, — коротко информирует он, прежде чем наброситься на мои возмущенно раскрытые губы.
Я хотела бы возразить… Наверно. Даже наверняка. Но не могу.
Он целует яростно, грязно, глубоко, я задыхаюсь от напора, от жесткости его, умираю от все учащающихся сладких судорог предвкушения, что бьют вниз живота, расходясь волнами по всему телу.
Грубые лапы пробираются под юбку, обнаруживают, насколько легко ее поднять, я тянусь к пуговице и расстегиваю.
Юбка летит вниз, словно флаг побежденной державы, а Адиль отрывается от меня и пару секунд молча смотрит на пояс, чулки телесного цвета (у нас же дресс-код, эй! нельзя без чулок!)... И отсутствие трусиков.
Поднимает на меня ошарашенный взгляд, я торжествующе усмехаюсь.
Что, восточный принц, не ожидал? У тебя на родине женщины не позволяют себе такое? А здесь, в нормальной стране, я могу позволить себе все, что хочу, понятно?
Хочу, хожу без трусов на работу.
Хочу, трахаю босса.
Хочу, разворачиваюсь и ухожу. И плевать мне на то, что кто-то там рычит диким зверем: “Моя!”.
Это — его личная прихоть!
У нас свобода для всех, мать ее!
Адиль, наконец, отмирает, что-то по-своему говорит, ругается , наверно, или восхищается…
А затем проводит пальцами по гладкой коже внизу. Сразу заныривая внутрь!
И ой, как это горячо!
Меня буквально выгибает ему навстречу, не могу ничего с собой поделать, хочу его!
Адиль вынимает руку, растягивает между указательным и большим пальцем мою смазку, опять что-то рычит на своем, а затем молча дергает молнию брюк.
И я не могу отказать себе в удовольствии: смотрю вниз, в очередной раз умирая от кайфа и какого-то священного ужаса: невозможно, чтоб этот монстр в меня поместился.
