Или способен?
В какую-то головокружительную секунду она вдруг распахнула глаза, и он увидел их прямо перед собой, и, кажется, даже понял что-то, что нужно понять, чтобы жить дальше, и тут же забыл, проваливаясь в самую глубокую пропасть, из которой, конечно же, не было пути назад.
* * *
– Тебе тяжело?
– Нет, мне хорошо. Я так замерзла, а ты такой теплый…
– Я вешу, наверное, целую тонну.
– Ага… две.
– Значит, тебе все-таки тяжело.
– Нет, мне хорошо. Я…
– Да, я понял: ты замерзла, а я теплый.
– Да, и весишь целую тонну… Тимофей засмеялся, сам не зная чему.
– Хочешь, я с тебя слезу?
– Не хочу. Я не хочу, чтобы ты с меня слезал. Что ты пристал?
Он пристал потому, что боялся, что ей неудобно, хотя он очень старался опираться на локти. Она пошевелилась, и он нехотя перекатился на бок, продолжая тем не менее прижимать ее к себе. Она пристроила голову ему в подмышку и сказала оттуда:
– Ты замечательный.
Это признание привело его в восторг. Самый банальный щенячий мальчишеский восторг.
Он даже выдохнул с облегчением.
– Ты что? – спросила она с интересом, все еще из его подмышки. Кожей он чувствовал, как шевелятся ее губы.
– Я рад, – просто ответил он, и они помолчали. Она чуть повернула голову и задышала ровнее и глубже, и он спросил с изумлением: – Ты что, спишь?
Не открывая глаз, она засмеялась:
– Что тебя так удивляет? Вот если бы я сейчас пустилась в пляс, вот тогда ты должен бы удивиться…
– А я бы, пожалуй, того… Мог бы… – сказал Тимофей задумчиво, оценивая свое внутреннее состояние.
– Что?
– В пляс. А?
Она подняла голову и посмотрела ему в лицо, и они захохотали, как пара идиотов.
Ветер налегал на стекла. За окном стояла холодная балтийская ночь, полная шума моря и призрачного сияния весенней луны. Необыкновенная ночь.
– Тебе с утра с министром культуры встречаться, – позевывая, напомнила Катерина, плотнее зарываясь в его бок.
– Я помню, – ответил он, думая о чем-то другом. – Я все помню.
– Что тебя смущает, Тим? – спросила она осторожно.
Вдруг он уже жалеет, что переспал с ней?
Он потерся заросшим подбородком о ее макушку. Ему не хотелось думать о встречах и министрах. Он был весь успокоенный, разнежившийся, теплый и томный. Каким-то краем сознания он понимал, что это ненадолго. Кончится эта волшебная необыкновенная ночь, она уже почти кончилась, начнется обыкновенный прозаический день, в котором не будет места неконтролируемым эмоциям и опасной расслабленности.
