Мое отражение пылает, охваченное жестокостью, которую можно увидеть разве что в телескоп. Наша вселенная была выкована в жестокости, и теперь космос живет не в одном, а сразу в двух черных глазах, которые смотрят на меня.
Это все твоя гребаная вина.
Мой кулак летит в зеркало и разбивает его одним ударом почти полностью. Оно взрывается крошечными осколками, которые сыплются в раковину и на пол. Оно в точности имитирует то, что ощущает моя душа. Разбита вдребезги.
Я едва успел вернуться домой из больницы, а уже пополняю список своих травм.
Однако я слишком потерян, чтобы мне было не плевать.
С рычанием отступаю назад и снова бью кулаком в зеркало. Снова и снова, пока не остается несколько кривых осколков.
Взбешенный, кручусь на месте, выискивая самый большой осколок, и хватаю его с пола, не обращая внимания на зазубренные края, врезающиеся в мою кожу. Потом хватаю острый осколок поменьше и снова выпрямляюсь.
Кладу крупный кусок перед собой, размещаю его под правильным углом, чтобы он стал мне новым зеркалом.
Осколок поменьше я втыкаю острием в кожу и начинаю вырезать.
Я действую медленно, мои движения не слишком уверенные от дрожи, сотрясающей мое тело. Стекло в моих пальцах скользит из-за текущей крови, и мне постоянно приходится поправлять его, делая все новые и новые порезы.
Но я почти не чувствую боли, ведь в моей голове чертовски громко. Она затуманена яростью, и каждый чертов орган в моем теле словно перемалывается в блендере.
Мою маленькую мышку забрали.
Украли у меня.
И человек, стоящий за этим, – тот самый тип, про которого я знал, что он ей мстит.
А я оставил его в живых.
Я, мать его, позволил ему жить, упиваясь гневом, который навлек на нее я.
Моя грудь вздымается, я вгрызаюсь глубже, и там, где стекло врезается в мою кожу, пузырится ярко-красная жидкость.
Я заканчиваю, бросаю осколок, все мое тело вибрирует.
Я подвел Адди.
И я никогда не позволю себе забыть об этом.
Не с розой, которая теперь вырезана поверх моего сердца.
* * *Кровь пачкает подошвы моих ботинок, оставляя за мной алый след, когда я подхожу к дому Макса.
Он наконец-то нанял охрану.
Но теперь от них мало толку: все шестеро валяются на земле – с пулевыми отверстиями между глаз, безучастно уставившихся на звезды. Они умерли потому, что защищали не того человека.
И мне плевать, насколько их любили. Мне плевать, были ли у них семьи, остались ли у них дома жены и маленькие дети, с нетерпением ожидающие их прихода. Папочки больше нет, детишки.
