Не знаю, смогу ли я сохранить ему жизнь, но постараюсь сделать так, чтобы его смерть была быстрой.
Прочищаю горло и облизываю пересохшие губы.
– Потом ты поможешь Фиби и Бетани?
Он вздыхает.
– Я уже не смогу им помочь.
– Почему? – ощетиниваюсь я. – Ты просто будешь стоять в стороне и ничего не делать, пока двух невинных девушек насилуют и пытают?
Он отвечает мне не сразу, и похоже, на этот раз мне удалось его задеть.
– Я тот, кто я есть, куколка. Скверный человек, не испытывающий угрызений совести.
Лжец.
Если бы он не чувствовал угрызений совести, то мы бы не сидели сейчас в этой ванной, обрабатывая рану, когда в этом совершенно не было необходимости.
– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я шепотом, шипя, когда спирт попадает на швы. – Ради денег?
Он усмехается.
– Мне плевать на деньги. Я не смогу забрать их с собой в могилу, так какая мне от них польза?
– Тогда зачем? – наседаю я.
Он вздыхает, разворачивая новую упаковку марли.
– Ты не единственная, кто попал в рабство к влиятельным людям, – коротко обрезает он, тоном давая понять, что разговор окончен.
Но я не слушаю.
– Зейд собирается убить тебя, и ты это знаешь. Так если ты знаешь, что все равно умрешь, зачем продолжать?
Он несколько жестко прихлопывает к моей спине полоску пластыря, раздраженный расспросами.
– Черт возьми! Как насчет того, чтобы воспользоваться своей маленькой симпатичной головкой и разобраться в этом самой? – огрызается он, его акцент становится гораздо заметнее от гнева. – Если кто-то остается здесь не ради собственной жизни, что еще может заставить его остаться?
Меня осеняет, и я застываю.
– У них кто-то из твоих родных, – выдыхаю я.
– Моя младшая сестра, – бормочет он. – Пока я веду себя хорошо, ее не продадут.
Между моими бровями возникает складка.
– Почему ты просто не сбежишь с ней?
– Потому что я не знаю, где она. Она у них, а я не могу до нее добраться, comprende? Ты уже наигралась в двадцать вопросов или мне еще рассказать, как я потерял невинность?
Зажимаю рот.
Он рассказал более чем достаточно. С моей стороны несправедливо распрашивать дальше.
Рио заканчивает свое занятие и накладывает свежую марлю на мои швы.
– Их уже скоро снимут, – произносит он и отодвигается, чтобы выбросить мусор и убрать аптечку.
Затем наклоняется, поднимает корсет, прикладывает его на талию и быстро завязывает – значительно свободнее, чем это сделала Франческа.
Я опускаю платье и поправляю его. Повисает неловкая тишина.
