Следя за этим последним выступлением, Оскар задавался праздным вопросом, как этот добрый ученый ответил бы, если предположить, что некоторые из нападений могли быть делом черных сепаратистов, скажем, мусульман Луиса Фаррахана, которые по тем же самым причинам, что и расово-сознательные Белые, выступают против расового смешения.
В то же время Оскар сознавал, что в том, чему он является свидетелем, здравый смысл не играет никакой роли. В некотором смысле слова всех этих выразителей общественного мнения мотивировались религиозными чувствами, даже притом, что некоторые из них могли считать себя агностиками или атеистами.
Они следовали религиозному убеждению, что расово-смешанная Америка лучше, чем Белая Америка, что ребенок мулата лучше Белого ребенка, а Белая женщина, которая выбрала черного спутника, лучше той, которая выбрала Белого. Оскар знал, что эти деятели будут отрицать, если такой вопрос задать им прямо; они будут увиливать от ответа и ходить вокруг да около, говоря о «человеческом достоинстве», «равенстве» и тому подобном, но было совершенно ясно, во что они верят в действительности.
Каким-то образом Оскар всегда знал, как на самом деле обстоят дела. Он опять подумал о ненависти, которую видел тогда перед посольством Южной Африки на лице молодой женщины-демонстрантки и одобрительный взгляд стоящего рядом священника. И всё же это его по-прежнему удивляло. Он знал, что Америка насквозь прогнила, что ее разложение пустило глубокие корни, и многие слои населения страны питаются от этих корней, и будут сопротивляться любым попыткам их выкорчевать.
Но реакция на его нападения на кровосмесителей была гораздо большим, чем просто защита своих корыстных интересов. Оскар тряхнул головой от удивления. Совершенно ясно, что между ним и этими людьми лежала непроходимая пропасть, и не просто из-за различных интересов, но и ввиду непохожего восприятия действительности и духовных расхождений.
Комментарии в печати были более последовательными, чем заявления по телевидению, но такими же злобными. Передовые статьи призывали к принятию нового федерального закона, вводящего автоматическую смертную казнь любого осужденного за преступление на расовой почве, причём одна из наиболее эмоциональных статей вышла из под пера автора, который в течение многих лет выступал против смертной казни вообще.
