Катя повернулась вдруг и поймала его взгляд, направленный на спящую Ниночку.
Матвей улыбнулся девушке, и та несмело улыбнулась в ответ. Характер ее был не в пример лучше, чем у ее подружки. Но если бы Ниночка Журавль обладала ангельским нравом, стала бы она той, к которой так необъяснимо влекло Матвея?
Вряд ли.
* * *Полет в самолете казался мне бесконечно длинным лишь в начале путешествия. Однако оказалось, что это была прекрасная возможность побыть наедине с собой, сидя у иллюминатора, за которым стелилась тьма, откинувшись на удобную спинку кресла и погрузившись с головой в мир моего Антона.
Да, музыка была его миром, и именно в небе, где-то на середине пути, мне пришло вдруг в голову, что Антона до конца можно понять лишь через призму его творчества. И дело не в том, нравится ли оно мне или нет – это лишь форма, дело в его содержании.
Его голос в наушниках заставлял закрывать глаза, уходя в состояние полусна, и видеть Антона внутренним взором. Он играл на гитаре, сидя на парапете крыши высотки в летний холодный, но солнечный день и отчего-то походил на того самого Тропинина, моего одногруппника – в клетчатой расстегнутой рубашке, под которой виднелась простая темная майка, в очках, с русыми волосами, растрепанными ветром.
Пальцы его нежно, но вместе с тем уверенно перебирали струны, извлекая чудесные звуки, и он пел – негромко, но без единой помарки, не фальшивя ни в единой ноте.
Высоты Антон не боялся и улыбался изредка, поднимая взгляд к слепящему небу.
А мне было радостно и спокойно, и пропали вмиг все обиды, остававшиеся еще в сердце, и недоверие, и желание наказать, и все-все пропало.
Этот то ли сон, то ли фантазия завладела моим сознанием настолько, что я не чувствовала времени полета и в конце концов все же уснула – за час до прибытия в аэропорт.
Во сне Антон продолжал играть, и мелодия казалась самой прекрасной из тех, что я слышала в своей жизни – только слов песни я теперь не понимала. В какой-то момент он замолчал и отложил гитару, хотя музыка продолжала звучать.
И вдруг вскочил на парапет, глядя уже не на меня, а вниз, на озаренный золотом восходящего солнца город.
Антон со странным выражением лица стоял на самом краю крыши – его кеды на треть выступали за парапет. Он раскинул руки, как крылья, и поднял голову вверх – чтобы не видеть далекие улочки, площадь, дорогу-нить, и солнце затопило его глаза.
– Антон! – попыталась позвать я его, но мой голос был тих и слаб.
