Они мне чужие. Все чужие. И даже мама, которая пекла мне пирожки с корицей. Никто в семье кроме меня не любил корицу, а она все равно пекла, хоть пять штучек. И братья, которые учили меня плавать и носили землянику из леса, сестры… А я им никто! Знаешь, это в четырнадцать забавно думать о том, как у таких дураков-родителей могла родиться такая умница-дочка, а когда тебе двадцать пять - это совсем не весело.
- Значит, ты приемная?
- Да…
- Ты поговорила с родителями?
- Нет, - я покачала головой, вновь вытирая слезы.
- Не хватило духу. Я даже на Новый год не ездила уже два года. Но я нашла… настоящую мать. Знаешь, деньги творят чудеса. И та самая акушерка, которая когда-то принимала роды в роддоме Иркутска, оказывается, так любит вспоминать прошлое, особенно за пару сотен шуршащих купюр…
Веррен оказался отличным слушателем. Тем самым, который не пытается вставить свои ценные замечания, не перебивает и не лезет с замечаниями, а просто слушает.
И он слушал, пока я захлебываясь от мыслей и воспоминаний, перескакивая с одного на другое, рассказывала, как в том далеком году, когда некогда великой страны вот-вот не станет, жаркой июльской ночью в одном старинном городе на берегу Ангары родились две девочки.
Им обоим не повезло.
Одна родилась уже мертвой. Не зря ее мать из маленькой сибирской станции отправили в Иркутск “на сохранение”. Но это не помогло.
Вторая оказалась недоношенной семимесячной, слабенькой и маловесной. Впрочем, ее матери, девятнадцатилетней студентке местного института, нежданная дочь была и здоровой не нужна.
Она кричала ошалевшей акушерке: “Она будет инвалидом! Зачем мне ребенок?! Я замуж хочу!” А после написала отказную в Дом малютки и ушла. Залетный ребенок от такого же студента второго курса ей был не нужен. Она собиралась выйти замуж за профессора геологии.
Отказная не пригодилась.
- Они поменяли детей? - спросил Веррен, молчавший все это время.
- Да. Акушерка оказалась удивительно понятливым и сговорчивым человеком. А я после детской реанимации уехала жить совсем в другую семью в один маленький сибирский городок у железнодорожной станции.
- Что ж, по крайней мере твоя мать своей гиперзаботой не превратила тебя на триста лет в камень, - невесело хмыкнул мужчина. - А ты все же выросла в семье. А что в медальоне? Ты постоянно так цепляешься за него.
Я помедлила и все же вытянула из-за шиворота кругляшок медальона. Створки привычно сухо щелкнули, открывая застежку.
- Это… камень? - удивленно спросил Веррен, .
