За её спиной маячит один из охранников, приставленных ко мне Владом.
Кивнув, даю ему знак, дескать, всё нормально.
— Привет, Нин. Проходи, — встав из-за стола, направляюсь к ней.
С тетушкой у нас никогда не было близких и доверительных отношений. Она — человек себе на уме, собственно, они на этой почве и сошлись, наверное, с моей мамой… По привычке мысленно называю так женщину, которой до меня нет никакого дела.
— Чем обязана? — уточняю у неё.
Опустившись на стул для посетителей, Нина поправляет края своего черного платья.
Она старше меня всего на пятнадцать лет, но я ощущаю гигантскую пропасть в мировосприятии.
— Жень, не думаю, что ты рада видеть меня после случившегося.
— Ты тоже знала о существовании Ярослава?
— Да, — она не смотрит мне в глаза, упорно отводит взгляд. — Узнала несколько месяцев назад. Не стала тебе ничего говорить, потому что Саше обещала, и теперь очень жалею."
"Я не знаю, что двигало отцом в тот момент, когда он решил скрыть от меня правду, но при этом считаю неправильным желание всех окружающих спихнуть ответственность на него одного.
Можно подумать, он их принудил молчать, а своего мнения нет ни у кого из них.
— Если можешь, прости, — добавляет негромко.
— Нет проблем. Ты только за этим приехала? Извиниться можно было по телефону.
Вскинув голову, она ловит мой взгляд.
Смотрю на её дрожащие губы и, кажется, начинаю догадываться, о чем именно она хочет поговорить. Вернее, о ком.
— У тебя есть сейчас свободное время? Хочу съездить с тобой на Калитниковское кладбище.
Глава 40
Глава 40
Сердце замирает в груди, когда, пройдя по узкой аллее, мы останавливаемся посреди длинного ряда могил. Мне достаточно одного взгляда на черное мраморное надгробие, чтобы понять, почему Нина привела меня именно сюда.
Предчувствие оправдалось.
Алексеева Анастасия Борисовна умерла спустя два дня после моего рождения, и что-то мне подсказывает — это не совпадение и не случайность.
— Жень, Саша считал, что тебе лучше не знать, а я не решилась с ним спорить… — сбивчиво тараторит Нина.
Голос тёти кажется пустым и далеким, сквозь шум пульсации крови в висках и ушах он едва различим.
Распахнув ограду, я подхожу ближе к мраморной плите. Опускаясь на корточки, упираюсь одним коленом в землю, не замечая, как сырость мгновенно просачивается через ткань брюк.
Со стороны папы это было очень жестоко…
Я даже слов подобрать не могу.
Пальцы сами цепляются за края холодного надгробия, будто пытаются удержать что-то значимое, но при этом невесомое.
