Угрозы, одни блядь угрозы! Всё моё детство, юность, даже сейчас! А я всегда делал наперекор и получал люлей. На зло. И снова и снова. Варился в этом адовом кругу. Не знаю, любил ли когда-нибудь меня отец, но общение мы продолжаем только по его инициативе.
Не дав ответа, я отключаюсь. Выбрасываю телефон. Шумно дышу, борясь с внутренней агонией. Разрывает в клочья. Во мне слишком много злости и обиды. На себя, на близких, на эту странную жизнь. Но я как и прежде коплю её в себе, глушу, закрываю, прячу в закромах больной души.
На следующий день еду к матери. Она живет вдали от шумных дорог города, в частном доме, где свежий воздух и красивая природа. Если бы я не настоял, то отец отправил бы её в психушку. Дело в том, что материнский рассудок не смог принять факт смерти младшего сына и сошел с ума. Её тронутый мозг рисует свой мир, в котором мой брат Сашик до сих пор жив.
— Привет, мам, — захожу в дом.
— Ой, Гера, — мелькает мимо комнат её фигура. Она останавливается буквально на секунду, чтобы считать мой образ.
И двигается дальше по своим делам. Ей абсолютно пофиг на живого сына, она никак не может успокоится по покойному.
За пять лет такая картина стала привычной.
— Как дела? — вздохнув, спрашиваю у Тарасовны, медработницы, которая круглыми сутками присматривает за ней.
— Как обычно. Стабильно, — поджимает губы она.
— Ясно.
Шагаю вперед, чтобы посмотреть, чем таким особенным озабочена родительница.
— Что делаешь? — заглядываю в комнату.
— Рубашку Саше надо погладить, — возится она с вещами брата.
— У него сегодня выступление, ты придешь?
Молчу. Сглатываю комок, который копится в горле. Её рассеянный взгляд витает где-то в параллельной придуманной вселенной.
— Постараюсь, — выдавливаю ответ.
— Хорошо. Кушать хочешь? Я велела Тарасовне приготовить любимые зразы Саши…
— Я их терпеть не могу, мам.
— Правда? — удивляется. — Ну ладно.
И дальше утыкается в мужские рубашки. Что-то бормочет про себя, переставая замечать моё присутствие.
Протираю лицо ладонью и выхожу из комнаты.
— Гладить хочет. Осторожнее с утюгом, — предупреждаю Тарасовну.
— Ага, — кивает она и заходит к маме.
Мне жестко не хватало мамы в детстве. Её внимания и любви. Сначала она была вся в работе, потом появился брат, он перетянул на себя всё внимание. Я ревновал. Даже порой ненавидел его за это. Он был маменькиным сыночком, талантливым, смышлёным, играл на скрипке, хорошо учился, в общем, гордость родителей.
