Во всем чувствовалась женская рука — даже в огромном кресле в огромном зале, через который мы проходили, лежала подушечка, расшитая золотом — как раз такого размера, чтобы удобно было сунуть под локоть. Не было сомнений, что это кресло принадлежало хозяину замка, королю. На резьбе, окаймлявшей спинку, была изображена корона с пятью зубцами. Интересно, кто это так заботится о хозяине замка? И где сам хозяин?..
Раскел повел меня в мою комнату, и мне показалось странным, что этого не сделала камеристка. Нам пришлось преодолеть витую лестницу, ведущую под самую крышу, потом — пройти длинный коридор, скупо освещенный масляными лампами…
На стенах висели портреты — одни старинные, потускневшие, другие — поновее, краски на них были ярче.
Я невольно остановилась возле самого крайнего, и сэр Раскел остановился тоже. На картине был изображен молодой мужчина, одетый в черный бархат. На фоне черного камзола особенно ярко выделялись светло-русые длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Черты лица у него были приятными и очень гармоничными, и чем-то напоминали черты Рэндела, но без его мрачности.
Небольшая бородка придавала мужчине на портрете очень светский и пикантный вид, а глаза были смешливо прищурены. Но внимание мое сначала привлек не мужчина на портрете, а надпись на раме: «Его величество Чедфлер Сомарец, король Баллиштейн».
Сэр Раскел не мешал мне разглядывать картину, но я не пожелала стоять возле портрета слишком долго.
— Это мой муж? — спросила я, стараясь говорить небрежно, чтобы скрыть волнение.
Мужчина на картине был красив, несомненно. Похож ли портрет на оригинал — вот вопрос.
— Да, это портрет вашего мужа, — спокойно подтвердил сэр Раскел. — А здесь — ваши покои, — он указал на низкую дверь, обитую деревянными рейками пополам с металлическими полосами.
Я задумалась, глядя на массивную узкую дверь, напоминавшую, скорее, бойницу, нежели в спальню королевы. Рыцарь открыл замок и поклонился, пропуская меня вперед.
Здесь были всего несколько комнат. Первая была гостевой.
Здесь стояли диванчики и пуфы, на столике красного дерева лежали шахматы и доска для игры в триктрак, а в углу стоял лютневый футляр. В камине весело потрескивал огонь, в корзине лежали душистые еловые и пихтовые щепки, которые бросали в очаг для аромата. На полках красовались безделушки из фарфора и десятка два книг в дорогих кожаных переплетах с золотым тиснением. Я пробежалась пальцами по корешкам — все заморские слезливые романы, которых я терпеть не могла.
