Заметив меня по пути к воротам склада, Камиль тоже выходит из машины. Подносит зажигалку к моей неприкуренной сигарете и указывает глазами на металлическую дверь.
— Там. Радик сказал, он дорогой прощения вымаливал. Говорил, что сам собирался с тобой связаться и во всем признаться. Не знал, что вы снова с ней.
Ярость, почуявшая скорый выход, смешивается с табачным дымом и скребет легкие. Таисия нет рядом, а значит нет и причин сдерживаться.
—И? Думает, что чистосердечное признание поможет ему спасти яйца? Могло бы, позвони он раньше.
Так ведь пришлось его самому искать.
— Это я к сведению. Пойдем? Радик двоим уже ебала попортил — не хотели в машину садиться.
— Он с ними и закончит. А с Фиделем я сам поговорю.
Ворота склада со скрежетом распахиваются, погружая нас в запах сырости и машинного масла. Здесь много лет хранятся автомобильные запчасти, и изредка это место используется для того, чтобы «поговорить». Сам я такими «разговорами» уже много лет не занимаюсь, но сегодня особый случай.
Обидели ее.
— Направо, если забыл, — с усмешкой подсказывает Камиль, очевидно, чтобы разрядить обстановку.
Фидель и его ублюдки находятся в угловом помещении, где хранятся колеса. Запах исходящего от них страха перебивает даже вонь резины. Знают, что просто так их отсюда не выпустят. Лица двоих мне не знакомы, а третьего я смутно помню — кажется, когда-то видел их вместе.
Радик и Карим убирают за спины резиновые дубинки и протягивают руки для приветствия.
В лицах застыло ожидание указаний.
— Всех, кроме Фиделя, уберите в соседнее помещение и поучите обращению с девушками. Так, чтобы неделю кровью ссали. Потом меня дождитесь — скажу, что дальше.
Карим заламывает руки первому: ему на вид не больше двадцати, даже прыщи со щек не сошли. Внутри царит полный штиль. Она боялась, а он сидел рядом и просто наблюдал. Позволил вышвырнуть ее из машины посреди трассы. Собирался изнасиловать.
Ярость вновь заслоняет собой способность думать, и мне приходится прикурить новую сигарету.
— Я же ничего не делал…. — визгливо орет второй, тараща переполненные ужасом глаза. — Даже слова ей плохого не сказал! Матерью клянусь…
Я глубоко затягиваюсь, чтобы притушить брезгливость. Достаточно, что ты там был и не помог ей, ублюдок.
Выводят третьего, и я наконец, остаюсь наедине с тем, кого когда-то считал своим воспитанником.
