– Если я умру, заберу тебя с собой, Лукас Уилсон, – пробормотала Пенни, встала на ветку, пошатнулась, но удержалась.
– Давай, малыш. Я готов ловить тебя в любую секунду.
Мало того что ноги дрожали, теперь еще и сердце от этих нежных слов забилось, как у воробья.
«Люк, черт бы его побрал, Уилсон».
– Тогда лови, – взвизгнула Пенни, когда поняла, что порыв ветра ее неминуемо свалит.
Раз – и она уже в руках Люка. Он поймал Пенни так легко, будто она ничего не весила. Сердце колотилось на грани тахикардии, ни одного вдоха сделать было невозможно.
Люк дрожал от холода, щеки раскраснелись, изо рта вырывались клубы пара, касаясь макушки Пенни. Ей казалось, что мир замер на мгновение и снежинки перестали падать, зависнув в воздухе. Даже гирлянда, украшающая карнизы, перестала мигать. Магия. И виновник ее – один волшебник с коньками и коньяком.
– Ты как? – шепнул он ей куда‑то в щеку.
Адреналин сменился невероятной нежностью и желанием поцеловать Люка. Ну по крайней мере в лоб. Или в нос. Да куда угодно.
– Не верю, что родители ничего не замечали все шесть лет, – очень тихо ответила Пенни, с трудом переводя дух.
– Однажды мы их непременно спросим. А теперь пошли покорять каток.
– Не поставишь меня на землю?
– Нет, так теплее. Ну ты и жестокая, Пенелопа Пони Уилсон! Я же умру от переохлаждения. Давай покрепче обнимай меня за шею и спасай от ангины.
Пенни хмуро уставилась на Люка. Уилсон? Кажется, он уже заболел и явно в бреду.
* * *
Осень в Деполе начиналась всегда одинаково.
Сначала дождь, не прекращающийся почти полтора месяца.
Потом снег, выпадавший обычно крупными, словно любимые хрустящие завтраки Кэтрин, хлопьями. А там и Новый год не за горами.
Деполе был маленьким городком, не более десяти тысяч жителей. Их район – классический двухэтажный пригород с аккуратно подстриженными лужайками и гирляндами на фасадах. Почти никто не дожидался декабря, и уже ко Дню благодарения улица переливалась цветными огоньками. Лишь один дом оставался темным пятном – ее собственный.
Припарковавшись, Кэтрин огляделась: не стриженный с осени газон, заваленный желтыми листьями, укрытыми одеялом из снега; проржавевший мангал, раскрытой решетчатой пастью будто умолявший спасти его; шланг, кем‑то свернуты кольцами и брошенный к стене дома, словно дохлый удав, да живая изгородь из самшита – единственная в этом месте все еще не сдавшаяся обстоятельствам, пусть кривая и нестриженая, но пытающаяся бороться и как‑то жить на краю этого садового безумия.
