А ты — перед прекрасной, но всё-таки земной женщиной. Это значит — в полной зависимости. Как ты думаешь, чья воля и власть сильнее, а чья справедливее?
Андрей бы и слушать его не стал, ушёл, но возникла уверенность: Жора пристанет, попрётся провожать, а в машине — Алефтина.
— Что ты хочешь доказать мне, Репей? — спросил он.
— Хочу, чтобы ты подумал. Хорошо подумал, прежде чем покупать билет в один конец. Готов ли ты служить женщине? Не заметишь, как она переведёт тебя на рабское положение. Разве не видишь, как она захватывает всё твоё время, желания, чувства? Ты уже принадлежишь ей, как вещь.
— Спасибо за помощь, — Терехов подал ему трещотку. — Неси службу, божий воин. Мне пора.
Как и ожидалось, Жора поволокся за ним.
— Слушать не хочешь? Напрасно! Да, ты её привезёшь на Таймыр, доставишь, куда попросит, а потом она уйдёт от тебя!
— Отстань, Репей, — сдержанно попросил Терехов и остановился. — Что тебе надо?
— Она уйдёт от тебя, Шаляпин. Уйдёт в свой мир! Или к другому. И ничем ты её не остановишь.
Свидетельство о браке — липа! Её ничто не держит! Твои заботы, хлопоты, деньги? Грош этому цена! Исполнишь её капризы — и поминай как звали. Чувства? Да плевать ей на чужие чувства. Ей важнее свои собственные. Там эгоизм беспредельный! И она уйдёт на твоих глазах. Выпорхнет, как птица, и не поймаешь!
— Я и ловить не собираюсь!
— Неужели отвезёшь и выпустишь?
— Отвезу и выпущу.
Жора рассмеялся мелко, скрипуче, со звуком сторожевой трещотки.
— Ты-то выпустишь, в это можно поверить! Но отпустит ли она? А я знаю: не отпустит.
И ты будешь рыскать в холодных горах! Искать, вспоминать, заново переживать. И выть на луну, как одинокий волк!
— Это ты о себе? — спросил Терехов, вспомнив полнолуние на Укоке и красные ракеты, запускаемые солдатами.
— О себе, Шаляпин, — честно признался Репей. — Ещё на Алтае уберечь хотел. Отвести беду от тебя.
— Благодарствую, отец Егорий! Или как там тебя величают?
— Не ёрничай! — вдруг сурово оборвал Жора и забежал вперёд.
— Перед тобой должен признаться. И покаяться...
— Слушать не хочу! — Андрей оттолкнул его грудью, не прикасаясь руками. — Заткнись! И прочь с дороги.
— Запомни мои слова! — он отстал лишь на углу монастырского забора. — Когда у тебя возникнет желание её убить, вспомни меня! Мою участь. И не делай этого! А убить её захочется! Порвать на куски!
Густой туман смягчил ударную, жёсткую силу его слов, и они били в спину, позволяя устоять на ногах.
