Ненависть к врагам и желание править всеми обитаемыми мирами. Жгучую потребность вырезать всех иных богов. Ярость плескала по всем направлениям, касаясь даже членов свиты — казалось, я слишком мягок и они должны подчиняться мне беспрекословно, приветствуя, как высшее создание. А не общаться на равных, имея наглость располагать собственной точкой зрения.
Искушение раствориться во всепоглощающей ярости и двинуться путём, на который она звала, было велико. Казалось ещё немного и это произойдёт — я пойду дорогой крови и трупов, стремясь любой ценой подмять под себя максимум населённых разумными миров.
Но это были не мои желания. Не моя воля. Не моя ненависть. Чужое. Пришедшее извне. Вторгнувшееся в разум и желающее покорить его.
Будь на моём месте кто-то иной, он бы уже проиграл эту битву. Даже я сам не справился бы, окажись тут до посещения Крепости Духа и получения колоссальной порции мощи от последователей Леры.
Сейчас же у меня были силы сопротивляться. Сражаться с навязываемыми желаниями. Пытаться сохранить самого себя.
Того, кто предпочитал договариваться и не любил проливать кровь невинных. Пусть от него осталось не так много — за время становления в новом мире, мне пришлось много раз убивать смертных, которых я раньше оставил бы в живых. Но ядро личности сохранилось. Я был всё тем же Меркурием. Римским богом. Который не покорится крохе «искры» какого-то Агвира.
Последняя мысль вызвала новый удар по разуму. На него обрушился настоящий шквал чужой воли, что стремилась превратить меня в марионетку.
Против чего я выставил образы из недавнего прошлого.
Отдых у бассейна. Девы, что вышагивают со стороны поместья в корсетах, потому как купальников у них не нашлось. Разом загоревшиеся глаза мужчин.
Груда золота, которую притащил Сандал, укравший его из сокровищницы царевича. Мчащийся крылатый спутник, ещё в образе ястреба, за которым тянется вереница женских трусиков. Поедающий свой первый кусок торта Мьёльнир.
Найхва, которая смотрит, как танцует каменный ёж. Потом она же, рассказывающая, что теперь я стал её избранником.
Дарья. Оболенский. Измайлов с его свадьбой. Кристина, которая летала за мной в Японию. Преклоняющая колени Асука. Глаза Леры, когда она поняла, что я пришёл освободить её из того дома в трущобах Петербурга.
Лица и образы мелькали сплошной вереницей. Выстраивали стену, которая не пропускала чужую волю дальше. Давали опору, чтобы противостоять ей. Позволяли мне держаться.
А когда мощная волна натиска схлынула, я ударил в ответ.
