Мне было жарко, нестерпимо стыдно и в то же время неправильно, бессмысленно сладко. Тело приятно ныло после нашей «ссоры» в пентхаусе, отголоски истомы все ещё перекатывались в крови, а дыхание…. С дыханием было совсем плохо, я пыталась его сдержать, чтобы не пыхать словно загнанная лошадь, но от этого становилось только хуже.
Я задыхалась. От воспоминаний о его руках, губах, теле, в котором до сих пор была знакома каждая черточка, а также от осознания собственно глупости и ущербности.
Я ведь повела себя, как изголодавшаяся по мужику самка.
Забыла обо всем на свете, стоило ему только прикоснуться ко мне. Забыла о годах, которые провела в одиночестве, растя его дочь. Забыла о том, что случилось в прошлом. Забыла о предательстве. О том, как победно улыбалась Юленька, придя в мой дом с новостью о том, кто же на самом деле её ребёнок. Я просто обо всем этом забыла, поддалась чувствам и снова пропала.
От сожаления сжималось сердце. Зачем я это сделала? Зачем? Теперь же станет только хуже! Я только научилась жить с болью от предательства, только научилась делать вид, что все в порядке, что меня на трогают события прошлого….
и сама с разбегу и с превеликим удовольствием наскочила на старые грабли.
Дурочка.
Судя по тому, как мрачно смотрел на дорогу Руслан, его мысли тоже были далеко не радостными. Вокруг рта залегли глубокие складки – так и всегда, когда он был чем-то озабочен. Взгляд жесткий, убийственно холодный. Раздраженные движения.
Интересно, а он так же был недоволен, когда впервые перепихнулся с моей племянницей? Или там чувства были?
Почему-то от этой мысли стало совсем тошно.
Наверное, бывший муж тоже жалел о том, что сорвался. А может, это был ещё один способ самооутвердиться? Наказать за наше некрасивое прошлое? Указать, где мое место и на что я гожусь?
Я почувствовала себя грязной и глубоко несчастной. И единственное, что удерживало меня от того, чтобы начать хлюпать носом – это нежелание показать свою уязвимость.
А ещё не хотелось, чтобы потом Даринка спрашивала, почему у мамочки красные глаза.
Я очень боялась, что он заговорит со мной. Цеплялась эту тяжелую, густую тишину, заполнившую салон дорогой машины, пыталась спрятаться в ней, раствориться.
Только сколько не крутись, сколько не откладывай, все равно момент расплаты настанет.
— Лана, — позвал Адашев.
Я вздрогнула. Так сильно, что сумочка соскользнула с колен и плюхнулась на пол.
