— Вот гад!
— Не тронул… Ты хоть понимаешь, от чего она тебя спасла, а сейчас за вас обоих отдувается? Зачем ей такая слава, подумал? — кивнула она на дверь и протянула ему чистый лист бумаги. — Ох, балбес! Кравцов ведь спит и видит, чтобы с вами, строптивыми, разобраться! А тебе только год учебы остался. — И, нагнувшись над столом, прошептала: — В армию, что ли, захотел?
— Меня не возьмут, — пытаясь собраться с мыслями, что писать в объяснительной, ответил Алексей. — Я, можно сказать, спортивный инвалид.
— И чего на тебя девки вешаются? Ты ведь никого из них и оценить по-настоящему не успеваешь, — вздохнула Вероника и перевела взгляд на девушку стажера, с открытым ртом сидевшую с другой стороны стола.
— Допечатала? Работай, еще всякого здесь наслушаешься.
За стенкой скрипнула дверь, и в узком дверном проеме стало видно, как, гордо неся впереди себя огромный бюст, по коридору прошествовала комендантша, за ней просеменила вахтерша и мелькнул куратор Тамары. Сама она все еще оставалась в кабинете.
— И что теперь с ней будет? — никак не могла прийти в себя стажерка.
— Что-что… Пока не унизит как следует, из кабинета не выпустит! — со знанием дела ответила Вероника. — Теперь она навечно занесена им в черный список.
— А что это за список такой? — испуганно захлопала та ресницами.
— Список из двоечников, прогульщиков и нарушителей дисциплины.
— А что она нарушила? — никак не могла взять в толк стажерка.
— Общалась не с тем, с кем нужно. Студент Радченко — весьма любвеобильная натура.
Девушка перевела взгляд на склонившегося над столом Алексея и, сообразив наконец, в чем дело, тут же уперлась глазами в лежащие перед ней бумаги.
Закончив писать, Радченко тоскливо посмотрел на дверь и, понимая, что ничем не может помочь Тамаре, протянул лист Веронике.
— Ты мне сообщи, ежели что, — попросил он.
— Ежели что, то что? — укоризненно спросила та напоследок. — Топай, герой-любовник…
5"
"…Тамара замолчала и посмотрела на притихшую подругу. Витавшая над их столиком легкая печаль ностальгических воспоминаний, смешиваясь с ароматами кофе и тонкого парфюма, закручивалась невидимой спиралью и растворялась в гуле голосов уютного зала.
Ну почему для них обеих тот майский день стал своеобразной точкой отсчета дальнейшей жизни? Ведь поначалу все складывалось так красиво, так многообещающе…
— Все обо мне да обо мне… Лучше расскажи, как ты живешь, — попросила она. — Я так мало знаю о тебе после рождения Юльки.
— Как живу я? Как все, — пожала плечами Инна.
