Я собирался было уже кланяться и благодарить, но заметил, что глашатай берет второй свиток и снова замер, слушая, чем меня наградил наследник престола. Три коня из личной конюшни, кличек которых я не запомнил, но по восторженному вздоху мужчин в зале догадался, что это очень круто, саблю и кинжал из дамасийской стали из личной коллекции принца, упряжь на коня, отделанная серебром и самоцветами — из личных запасов принца, кошель с золотом, сумма в котором была только на треть меньше королевского подарка, и вишенкой на торте – право входить к принцу без доклада.
Сам принц все это время сидел на ступеньку ниже отца на легком вычурном стульчике и ласково улыбался, стараясь меня подбодрить. Мне кажется, все видели мою растерянность. В ответной речи я начал благодарить королевскую семью за милость. Возможно, я запамятовал что-то из подарков, но меня спасло то, что в моих руках все еще была трость. Кланяясь королю и принцу, я ухитрился неуклюже уронить ее и чуть не упал, пытаясь подобрать. Король, недовольно поморщившись, объявил:
— Граф фон Ваерман, лекарь убедил меня, что вы совершенно здоровы.
Но я вижу, что вы не готовы еще к несению службы. Ко всем своим дарам я добавлю еще один: две недели отдыха от службы, которые понадобятся вам, граф, для окончательной поправки здоровья и обустройства на новом месте.
После этих слов принц встал со своего места и приколол мне на грудь золотой ключ с сапфирами. Головка этого ключа содержала чеканное изображение моего нового герба. Эту тонкую работу я рассмотрел только следующим утром, уже после переезда в новые покои, которые теперь становились моими.
Мне отвели три комнаты и маленькую каморку для моего слуги. Конечно, там не было королевской роскоши, но и назвать эти покои скромными язык бы не повернулся. В наличии была и позолота на светильниках, и всякие там бархатные шторы-пологи-подушки. А бонусом к этому шел огромный резной буфет в углу, в котором за прозрачными дверцами хранились кубки, кувшины и увесистые стеклянные бокалы, оплетенные бронзой или медью.
Весь низ буфета, скрытый резным деревом, был уставлен запечатанными кувшинами и бутылкам с вином.
Меня поразило то, что ни одна бутылка не была похожа на другую. Умом я понимал, что в этом мире нет штамповки и поточного производства, но полтора десятка разнообразных бутылок, запечатанных сургучом, с оттиском винодельни, ни одна из которых не повторяла форму другой, заставили меня протянуть руку и взять одну из них, чтобы рассмотреть получше.
