Вот это всё: подать стакан воды, продолжить род, перенять потомственную профессию — этого бремени на меня не накладывали. Я всю жизнь знал, что мои мама и отец счастливы, просто потому что я есть. Они очень любили друг друга и, уверен, любят по сей день. А когда любви становится слишком много — её хочется отдать. Считаю это самым верным сценарием деторождения.
— Здорово, — шёпотом говорю я. —Да, наверное, так и должно быть.
— В идеале да. Но бывает и по-другому. Когда люди идут на поводу у навязанных шаблонов, о которых я упоминал.
Слышала, наверное, мнение, что детьми нужно непременно обзавестись до такого-то возраста, потому что потом на тебя будут смотреть косо?
Опустив глаза, я киваю. Слышала и не раз. В каждом разговоре мамы и бабушки.
— Так о какой безусловной любви может идти речь в таком случае? Когда часть людей слепо выполняет чужой и не слишком подходящий им план на жизнь, вручённый как единственно верный? Они не успели полюбить себя, а их вынудили любить кого-то другого.
У меня сильно колотится сердце.
Я будто прикасаюсь к чему-то тайному, запретному, к тому, о чём раньше боялась даже подумать, и оно, несмотря ни на что, мне очень откликается.
— Каждый родитель любит своего ребёнка, как умеет, — продолжает Дан. — Однако порой в силу обстоятельств ему нечего отдать. И отдают накопленное: свои страхи, чужие внушения, разочарования и заветные мечты, не воплощённые в жизнь. Потому что это всё, что у них есть.
Я отворачиваюсь, чтобы украдкой смахнуть слёзы. Не знаю, почему они вдруг покатились.
В грудной клетке сыро и тяжело, словно в ней что-то разбухло, в ушах шумит. Перед глазами стоит лицо мамы: всегда аккуратно накрашенное и при этом совсем не счастливое. Когда она в последний раз смеялась? Вот так, чтобы громко, заливисто, без оглядки на окружающих, как мне всегда хотелось? Наверное, никогда. Может быть, когда-то с отцом, но я точно этого не видела.
— Эй, красавица, — мягко окликает Дан.
Я трогаю подушечкой пальца веко и разглядываю собравшуюся на ней каплю.
] Следов туши нет.
— Да?
— Таня. — Дан оценивающе смотрит на моё лицо и понижает голос: — Всё в порядке?
Я быстро киваю и предпринимаю попытку улыбнуться.
— Да. Просто ты удивительно хорошо и правильно говоришь.
— А ты хорошо умеешь слушать.
— Классный мы тандем, — усмехаюсь я, сражаясь с непрекращающимся покалыванием в носу.
— С этим не поспоришь. Давай вернёмся в машину. Ты начинаешь мёрзнуть, а единственное, что я могу с себя снять — это рубашка.
