Почему-то наличие Инги – Тани, Оли, Кати, Маши, Ксюши – у него самого совершенно не подготовило его к тому, что у Киры тоже может быть Саша, Вадик, Коля, Вася, Дима, Боря или даже Гена.
– Я помылся! – протрубил из комнаты их сын. – Мам, давай мне этот чертов новохренит, и я спать пойду.
– «Новопассит», – устало поправила Кира, – и не смей выражаться.
Тим пришел на кухню – в халате и нелепых пижамных штанах, торчащих из-под него, – выпил ложку темной вязкой жидкости, сморщился, запил кипяченой водой и утерся рукавом.
– Пап, – сказал он, подумав, – может, ты у нас останешься? Чего тебе ехать, поздно уже!..
– Тим! – в один голос воскликнули оба родителя, и их драгоценный ребенок понял, что лучше быстренько убраться восвояси. Хорошо хоть, не орут друг на друга, сидят тихо, как все нормальные родители.
Они думали, что он не помнит, но он помнил очень хорошо, как все было раньше, давно, он тогда еще маленький был. Эти воспоминания, самые лучшие, самые важные в жизни, он бережно и старательно прятал, любил и то и дело проверял их сохранность.
Все было в порядке, все цело.
Вот суббота, самая обычная суббота, одна из многих суббот, тогда он еще не знал, какое это счастье – такая суббота. С утра отец вез их кататься на лыжах. Они брали с собой термос, снегокат, запасные валенки и свитер и катались с горы до полного изнеможения, а потом пили чай и играли в снежки, и всегда получалось так, что отец побеждал – он был сильный, ловкий и очень быстрый, и победить его в честном бою было невозможно.
И тогда Тим с мамой затевали какой-нибудь отвлекающий маневр, и отец делал вид, что отвлекался, и тогда они бросались, и валили его, и прыгали на него, и он катался с ними по снегу, и они визжали и брыкались, и он все равно побеждал – всегда.
– Оставайся у нас, пап! – крикнул Тим с безопасного расстояния, юркнул за дверь и быстро ее прикрыл.
– Не обращай внимания, – пробормотала Кира, – он в последнее время какой-то странный.
– Я не обращаю, – холодно ответил Сергей. – Ты бы рассказала мне, в чем дело, Кира.
– В каком смысле? – насторожилась она.
– В смысле, что произошло сегодня вечером. Я ничего не понял. Расскажи.
– И понимать нечего, – отчетливо выговорила она, – ты все видел своими глазами. Костика убили. Приехала милиция, забрала труп и стала допрашивать меня. Все.
– Не злись.
– Я не злюсь. Ты тоже считаешь, что это я его… застрелила?
Он посмотрел с высокомерным сочувствием – как плохой врач на невменяемого пациента.
