– Киру, конечно, посадят и главным сделают Батурина. Она еще такая дура, сегодня Николаеву про него напела, какой он умный, какой молодец, такой-сякой! Может, если бы не напела, Николаев бы ее назначил!
– А может, она не хочет?
– В главные не хочет? – не поверила Верочка. – Кира?! Она просто очень тонко играет, гораздо тоньше всех остальных! Видишь, она даже никому не рассказывала, что у нее с Костиком связь была! Осторожничает, значит.
– Все равно ее посадят, – мрачно бухнула Аллочка, – сама говоришь. Так что ей главным так и так не быть.
– Может, если бы Николаев ее назначил, и не посадили бы. Побоялись. Ты бы узнала у своего папочки, что там они думают!
– Кто?
– Все. Наверху.
Мой отец тут совсем ни при чем, хотелось сказать Аллочке. Я ничего не буду у него спрашивать, потому что я сама по себе, потому что я хочу и буду жить так, как мне нравится, и я сделаю эту чертову карьеру, и я заработаю свои собственные деньги, и выйду замуж за того, за кого захочу, и отец не станет ни мешать, ни помогать – так уж он устроен.
Ничего говорить она не стала. Не стоило говорить это Верочке, все равно она не поверила бы. Она переспала с Костиком, и теперь не могла заставить себя переспать с Батуриным, и ехала к Кире утверждать материал, хотя считала Киру убийцей.
– Подвезешь? – спросила Верочка. – Какая у тебя машина – зашибись! Хорошо тому, у кого папочка богатенький!
– До метро, – предложила Аллочка, которой не хотелось долго возить Верочку.
– До ее дома быстрее, – немножко обиделась Верочка.
– Она совсем рядом живет, только Маросейку переехать.
– Ладно, – согласилась Аллочка, – переедем.
Время перевалило за полдесятого, и Аллочка чувствовала себя неожиданно освободившейся из турецкого плена – так бывало, когда учительница музыки не являлась на урок, и опоздание становилось катастрофическим, и было ясно, что она не придет, и можно делать что угодно.
Не тут-то было.
Машина издалека подмигнула ей фарами, открываясь, и Аллочка ей улыбнулась, потому что соскучилась по ней и радовалась, что сейчас они вместе поедут домой и даже еще можно успеть заскочить к родителям, когда с лавочки, невидимой за длинным капотом, поднялся Леша Балабанов.
Он улыбался. Аллочкино сердце замерло, а руки стали мокрыми. Она надеялась, что он давно уехал.
– Что же ты, – нежно спросил Леша, – позабыла обо мне? Я тебя жду, жду, а ты все где-то шатаешься!..
В глазах у него было бешенство. Настоящее маньячное бешенство.
– Верочка, прости нас, дорогая! У нас свидание.
