Никаких распоряжений от Руслана на этот счет не было, поэтому и подготовилась.
Он вообще не сильно разглагольствовал сегодня, когда позвонил, чтобы назначить место и время. Я даже не успела его толком расспросить, он сослался на срочные дела. Мол, все остальное при встрече.
И чего мне ждать? Что он выяснил насчет Кирилла? Наверное, ничего хорошего, иначе сказал бы, так?
Вскоре я паркую машину у ресторана и прохожу внутрь, где меня встречает улыбчивая хостесс.
— Меня ждут, — сообщаю ей. — Столик заказан на имя Руслана Зверева.
— Да, конечно, я провожу вас.
Я следую за стройной блондинкой, а сама так нервничаю, что аж поджилки трясутся.
Когда подхожу к столу, Руслан встает и кивает мне, по его лицу скользит легкая улыбка. Он выглядит расслабленным, уверенным и, похоже, ни капельки не волнуется. Или у него потрясное самообладание.
Жаль, что его уверенность не передается воздушно-капельным путем, я бы не отказалась выглядеть и чувствовать себя такой же спокойной.
Кирилл сидит сбоку.
И вот он-то, в отличие от Зверева, явно нервничает не меньше моего. Ерзает в кресле, а его взгляд бегает туда-сюда.
Руслан отодвигает для меня кресло, затем возвращается на свое место — напротив меня, поворачивается к Кириллу, припечатывает суровым взглядом.
— Ты хотел что-то сказать Екатерине Викторовне?
Ого! Мы вроде бы были с Кириллом на «ты», откуда такая официальность?
Тот громко сглатывает, смотрит на Руслана, как кролик на удава.
Зверев еле заметно хмурится, даже я ощущаю волну давящей энергии, и Кирилл, запинаясь, выдает:
— Екатерина Викторовна, я прошу прощения за возникшее недоразумение.
— Недоразумение? — хмыкаю я, глядя по очереди то на одного, то на другого. — Это как понимать?
Кирилл приподнимает руку и кладет ее на стол вместе с каким-то белым конвертом.
Я округляю глаза, только сейчас замечая яркую деталь в его внешности. Он в светло-голубой рубашке, но она достаточно плотно облегает руку. Совсем не так, как должна бы облегать с учетом того, что он носит гипс.
Я конечно, не сильна в переломах, но даже моих жалких познаний хватает, чтобы понять: его не могли снять так быстро.
Это что же получается? Неужели все и правда было подставой? Офигеть! Не верится. Я помню, как Кирилл стонал, как еле шел к машине, как сокрушался, что не сможет работать. Разве можно так играть?
— Мне жаль, что я заставил вас волноваться. Вот, — пододвигает ко мне конверт Кирилл и морщится, — это за моральный ущерб.
