– Хозяин Печальных Островов, почему вы так спешно покинули свои ленные владения?
Она не удержалась, снова прыснула, как молоденькая глупая девчонка. Уселась рядом, сказала почти ласково:
– Граф… Граф-вор.
– Не смейся, летунья, – сказал я. – Все воры. И графы тоже. А над больным смеяться – последнее дело. Тебе руку сломало, мальчишке ум растрясло…
Хелен покачала головой:
– Ты не прав, граф Ильмар. Есть у него право дворянство жаловать. По крайней мере было. Только особо не радуйся, титул с тебя мигом снимут…
– Титул не снимают, – огрызнулся я, будто принял слова о дворянстве всерьез.
– Еще как снимают. Вместе с головой. Давай разотру тебе ноги.
Я молча спустил штаны, и Хелен принялась здоровой рукой массировать голени. Без брезгливости, не морща нос от грязи и пота.
Она и не такую грязь повидала, наверное.
– Он что, столь высокороден? – спросил я.
– А ты даже не знаешь, кто твой дружок? – Хелен хихикнула. – Ох, какие графы нынче необразованные… Высокороден, не сомневайся.
Колет ноги?
– Колет.
– Хорошо. Сейчас за мальчишкой двинемся.
– Зачем?
Хелен вздохнула:
– Возьмем живым, так и ты жить останешься. И не просто жить, а с титулом. Я скажу, будто ты с самого начала мне помогал. Слово чести!
Кажется, она не шутила. Да и не шутят высокородные с честью.
– Нет. Пусть идет. Мы с ним вместе бежали, он за меня смерть в вину взял. Не стану я его ловить, Ночная Ведьма.
– Я особо и не надеялась, – просто ответила Хелен.
– Сама беги… если хочешь.
– Не могу. Тоже зашибла ноги, Ильмар. Из меня сейчас ловец… как из тебя граф.
– Давай тоже разотру, летунья…
Потянулся было к ней я, опомнился и замер. Мы уставились друг на друга.
– Это от страха, – сказала Хелен. – От страха всегда так. Хочется… жизни радоваться.
Я провел ладонью по гладкой белой коже. Спросил:
– Ну и как, летунья, рады мы жизни?
Секунду она колебалась. Зрачки у нее расширились, губы дрогнули:
– Рады… граф."
"И черные женщины у меня были, и китаянки. А вот высокородных – никогда.
Происхождением не вышел. И все дружки, что про любовниц-графинь рассказывали, врали напропалую, это уж без сомнения.
Одно обидно – не меня она хотела, а жизнь в себе почувствовать.
И не Ильмару-вору отдалась, а Ильмару-графу. Пускай даже графу на час.
А так… как с черными. Вначале непривычно, а потом видишь – женщина как женщина.
Страстная она оказалась, будто ее год в одиночной камере продержали, да еще со связанными руками.
