Все уже спят, вымотавшись за день, один я, как дурак, мыслями балуюсь…
Но тут послышался чирк, и во мраке вспыхнул огонек серной спички. Свет небольшой, но после темноты большего и не надо. Я разглядел Антуана, ухитрившегося встать тихо-тихо и сейчас запалявшего свечку.
Животом, что ли, мается?
Антуан, прикрывая пламя рукой, всматривался. Никак ему было меня не увидать, за десять-то шагов, но он словно прямо в глаза смотрел. Потом головой мотнул, в сторону отзывая.
Я беззвучно встал с жесткого ложа и пошел к Антуану.
– Так и знал, что ты не спишь… – пробормотал старик.
– Что случилось, Антуан?
Говорили мы вполголоса, будто заговорщики, собиравшиеся спящих товарищей покинуть.
– Не спится. Давай поговорим, Ильмар.
– Идем…
Стараясь не шуметь, мы отошли в дальний конец зала, наполовину обойдя озерцо. Воды и не видно было в неверном свете – лишь едва-едва отблескивала тонкая корочка, что чудесным образом покрыла озеро.
Мы уселись на камнях, Антуан укрепил свечу перед нами, у самого берега, достал кисет и трубку.
Закурил. Я не спешил. Спать мне все равно не хотелось, пусть и неправильно это было.
– Я не знаю, Ильмар, – сказал вдруг Антуан.
– Что?
– Я не могу понять Маркуса, – пробормотал Антуан.
Если бы я мог иначе ответить… Я пожал плечами.
– Жан был прав, когда просил меня отправиться на поиски Маркуса, – продолжал Антуан. – Прав… ведь мне всегда казалось, что я могу понять суть людей. То, что движет ими. Отвагу стражника, с одной лишь дубинкой в руках выходящего навстречу банде душегубов.
Верность солдата, бьющегося насмерть над телом раненого офицера. Любовь матери, не смыкающей глаз над постелью больного ребенка. Веру священника, благословляющего притихшую толпу. Радость влюбленного, прильнувшего к губам любимой. Одиночество летуна, затерявшегося среди грозовых туч на хрупком планёре…
Он замолчал. Развел беспомощно руками.
– Но я не вижу Маркуса. Не вижу той доброты и милосердия, что принесет нам Искупитель. Но не вижу и порока с лицемерием, что суть Искусителя.
Говорить с ним – все равно что держать на руках младенца, Ильмар! Дитё может улыбаться, а может плакать, но ты никогда не узнаешь заранее, что он принесет в мир – радость или боль. Он говорит хорошие слова, Ильмар. О том, что в иудейских землях Слово его исполнится подлинной силы. И тогда он сможет отдать его людям. Все, без остатка… ты же слышал.
– Слышал, – сказал я.
Антуан развел руками:"
"– Но я не знаю, Ильмар, станет ли это благом.
