Ни ветра, ни света, только пронизывающий холод и смутное мерцание. Словно лед морозит все вокруг, и сам же светится – тусклым, гнилым светом болотных огоньков.
А вдалеке, перед человеком, примерзшим к невысокому деревянному столбу, стоял на коленях мальчик-подросток… будто молился, или прощения просил, или совета…
И не мог, никак не мог ничего услышать!
На какой-то миг мне показалось, что даже я слышу, явственно слышу то, что пытается сказать человек, две тысячи лет назад повелевший прикрутить его к столбу, а потом сам себя взявший на Слово…
Но я был слишком далеко.
Словно река между нами, ледяная река, что течет вне человечьего мира, вьется змеей, светит призрачным, не дающим тепла светом.
И я на одном берегу реки, а Искупитель и Маркус – на другом. На одинаково холодных и бесконечно далеких берегах.
Человек на столбе вновь что-то сказал. Я не слышал ни звука, я понял это лишь сердцем.
Но снова не услышал слов.
Слишком далеко.
Я мог лишь надеяться, что Маркус – услышит.
Третий раз! Уже третий раз мне снился сон из тех, после которых грешники раскаиваются и в монастыри уходят.
Попусту такое не снится.
Понять бы только, что мне, неразумному, Сестра-Покровительница, снами ведающая, сказать пытается. От чего предостеречь, к чему подвигнуть…
Маркусу помогать, чтобы долг свой исполнил? Он и так от него не бежит.
Совет дать будущему Искупителю? Какие теперь от меня советы… я на одно годен – с каторги удирать да от Стражи укрываться…
Никакого облегчения сон не принес. Но и желания идти к остальным апостолам – тоже.
Я невольно ухмыльнулся своей собственной мысли. Братья-апостолы, сестры-апостолы… А куда деваться, так оно и есть. И вряд ли тем, кто за первым Искупителем шел, легче было меж собой сойтись. Но ведь сошлись и долго, до самого предательства, служили Искупителю верой и правдой…"
"В дверь постучали. Нет, не оставят в покое меня непрошеные братья-сестры…
– Да! – крикнул я, с постели вставая.
Но против всех ожиданий в двери появился не Арнольд, каменным подбородком вперед, и не Антуан, со всегдашней задумчивостью в глазах.
Ко мне вошел руссийский негоциант Комаров. В еще одном праздничном халате поверх костюма, но без очков.
– Не потревожил ли я вас? – с легкой тревогой спросил он.
– Нет, – буркнул я. – Все в порядке.
– Простите, господин… э… – Комаров замялся. Ну да, я ведь не представился накануне…
– Исаия, – сказал я. И тут же сообразил, как нелепо звучит иудейское имя при моем нынешнем облачении.
