— Так здорово! — совершенно искренне восклицаю я, памятуя о том, что отношения у Эльсины долго ни с кем не складывались. Поклонников у неё всегда было хоть отбавляй, но ничего серьёзного с ними не выходило. Отчасти потому, что Эльсина, несмотря на воспитание, умудрялась быть ещё взбалмошнее, чем я. — Есть его фотки?
— Сейчас. — Эльсина снимает с экрана мобильного блокировку и начинает быстро листать галерею. — Так… Это тебе видеть не нужно… В смысле это вообще никому видеть не нужно… М-м-м… Здесь он плохо получился…
— Василина! — громко окликает меня появившийся в коридоре Толик, су-шеф, но, заметив постороннего, сразу меняет тон на подчёркнуто деловой: — Нужна твоя помощь на кухне.
— Мне нужно идти. — С сожалением смотрю на Эльсину. — Может, чуть позже поговорим?
— Слушай, давай просто встретимся в нерабочее время, а? Номер новый дай свой.
Вот за что я всегда обожала Эльсину, так это за лёгкость. Я сменила телефон через месяц после расставания с Каримом, отрезав из жизни всех, кто имел к нему отношение.
Эльсина вправе на меня обидеться, но вместо этого она как ни в чём не бывало предлагает встретиться.
Диктую ей свой номер и, быстро сжав в объятиях, несусь на кухню. Настроение свежее, боевое. Боже, какая же я тщеславная дрянь. Карим меня даже не лично похвалил, а я уже готова самолично освежевать гуся и запихать ему в задницу яблоки. Правда, Марат это уже и без меня сделал, так как гусь — сегодняшнее блюдо от шефа. В той деревне, где рос отец Карима, оно было праздничной традицией.
Едва захожу на кухню, появляется стойкое ощущение, что я по ошибке попала на чьи-то похороны. Кондитеры и повара собрались плотным кольцом возле стола, лица скорбные.
— Надпись на торте поплыла, — торжественно и трагично объявляет Марат. — Видимо, от перепада температуры.
Подойдя к ним, я скептически оцениваю масштаб катастрофы. Да, надпись действительно расплылась. И перепады температуры тут ни при чём — это Ольге, шеф-кондитеру, нужно по соплям навешать за очевидный косяк.
Но сейчас-то что толку? Сейчас надо действовать.
— И что? — рявкаю я. — Так и будем поминальную тортику читать или начнём исправлять? Мастика осталась?
Кивают.
— Так несите. И глазурь сварите побыстрее. Вот здесь аккуратно отшпатлюйте, а сюда закорючку приделайте. Всё понятно?
Снова кивают. Ну вот куда они без мамки? Не будь меня — хана чаепитию.
Вдвойне преисполнившись чувством собственной значимости, я выхожу в зал, чтобы оценить обстановку.
