Карим переступает с ноги на ногу, и его рот кривится в призрачной усмешке.
— Как, ты говорила, его звали? Вадик?
Поперхнувшись невидимым комком, я быстро киваю, отчего из глаз вытекают застывшие слёзы. Вадик, да. Каблук и мямля. Ни в какое сравнение с тобой не идёт.
35
Это моё нелюбимое состояние — когда я превращаюсь в слезливую квашню. Стыдно, что плачу как истеричка-пятиклашка на глазах у Карима, но совладать с собой никак не могу. Всё слилось в одно: и страх его потерять, и признание своей неправоты, и вывернутое наизнанку нутро.
Может, кому-то и легко заявить вслух: мол, да, я часто берегов не вижу, не стесняйся ставить меня на место — но точно не мне. Это же фактически сказать, что не так уж я и крута, есть вокруг и получше. Хотя Карим и так это знает, но всё равно почему-то выбрал меня.
Молчание между нами затягивается, и становится совсем страшно. Вдруг сейчас Карим скажет: «Отличная речь, Вася, но слишком поздно. Я понял, что без тебя мне лучше». И всё. Тушите свет. До конца жизни придётся мириться с фактом, что я по своей вине потеряла Карима и его волшебные кубики.
Забавно так: все ссоры, что у нас были, и это дурацкое увольнение вмиг стали абсолютно незначительными. Ведь если он меня разлюбил, тут хоть на колени к нему забирайся, хоть стриптиз танцуй, хоть сосками жонглируй — ничего не поможет. Потому что сдохшее, как известно, не воскресить."
"Всхлипнув, я затыкаю рот ладонью. Такой звук ужасный — похож на хрюканье. Почему я не могу плакать, как Таня? Так трогательно у неё это выходит, женственно и с придыханием — как у актрисы в теленовелле.
— Вася, ты мне соседей затопишь, — голос Карима становится ближе, а уже в следующее мгновение он сам стоит прямо передо мной. — Хватит.
— Тогда тебе лучше поскорее сказать мне что-нибудь хорошее, потому что в твоём буржуйском доме у всех ремонты дорогущие, — продолжаю завывать я. — И имей в виду, если ты надумал меня бросить, то я не уйду отсюда, пока все глаза не выплакаю. Накапает до первого этажа.
— Даже в слезах пытаешься меня шантажировать, — тихо смеётся он, пальцами очищая моё лицо от налипших волос.
Шмыгнув носом, я заставляю себя на него посмотреть.
— Таксист меня сюда целый час вёз. Не могу уехать, пока всё не попробую.
Ничего не ответив, Карим разглядывает моё заплаканное лицо. Глаза светятся теплом. Начинаю думать, что буря миновала, но следом меня ударяет: а вдруг он так со мной прощается? Это ведь Карим. Вряд ли стоит ждать, что он вдруг разорётся или выставит меня за дверь.
