Устроили мы Бонифация на первом этаже, в комнате для гостей. Где-то около одиннадцати я заглянула к нему. Старик спал, одетый в Кешину пижаму. Около его кровати на тумбочке лежало два банана и шоколадка. Это, очевидно, приволокла Манюня. Белоснежная расчесанная Крошка мирно сопела на одеяле, рядом дрых Васька. После бани выяснилось, что он вовсе даже не лысый, а серо-голубой, очень симпатичный кот.
Тихо закрыв дверь, я шагнула по коридору в сторону столовой и налетела на Бориса.
– Тебе кто-нибудь говорил, что ты сумасшедшая? – поинтересовался режиссер.
– Надо же такое выкинуть! Притащить домой безумного деда!
– Что же, следовало оставить его подыхать с го-лода?
– Ну, всем не поможешь!
Я повернулась и молча пошла к лестнице. Это верно, всем помочь невозможно.
– Вдруг он наврал? – продолжал Борис. – Вдруг у него полно родственников?
– Значит, они потеряли дедушку!
– Но…
– Заткнись, – сказала я, – сделай милость, а? Тебе какое дело? Я привела Бонифация в свой дом.
– И правильно сделала, – сообщила, появляясь на пороге столовой, Ольга, – в конце концов, у нас тьма противных бабушек, но ни одного деда.
– Разве можно так просто взять и увезти человека? – не успокаивался Боря. – Квартира, пенсия…
– Какой ты зануда, – сказала я и побежала наверх.
Снизу донесся Зайкин голос:
– Аркашка все уладит, завтра съездит куда надо и разберется.
Я усмехнулась. Конечно, покоя в нашем доме не найти, Маня с Кешкой ругаются каждый вечер за ужином, а Зайка готова запилить меня до смерти, если учует запах сигарет, но… Но я абсолютно твердо знаю: на мир мы смотрим одними глазами.
Чувствуя огромную усталость, я дошла до своей спальни и принялась дергать дверь, но она не поддавалась. Покрутив в разные стороны ручку, я уже хотела заорать: «Ирка, какой дурак запер комнату», – как до меня дошло, почему сегодняшний день оказался таким длинным. Я же не спала всю ночь, покинув дом через балкон. Значит, моя спальня заперта изнутри!
Крадучись, боясь попасться кому-нибудь на глаза, я вышла на улицу, обежала здание и увидела, что лестницы нет.
Задрав голову, я оглядела второй этаж и увидела на балконе Снапа, положившего морду на перильца. Пес, сидевший до сего времени тихо, как мышка, если уместно сравнить почти девяностокилограммового ротвейлера с грызуном, теперь, учуяв меня, неожиданно открыл пасть и разразился нервным, громким лаем.
– Замолчи, – зашипела я, размахивая руками, – немедленно заткнись."
"Но Снап не успокаивался.
