Как там говорил Федор – женщины не знают, что такое долг? Ну уж нет! Знают. Некоторые, во всяком случае. Особенно те, кому повезло с учителями… Олег стоял на коленях прямо перед ней, изуродованный почти до неузнаваемости, со слипшимися от крови волосами. Только взгляд еще был осмысленным, устремленным на нее."
"– Олег, – прошептала она, глотая слезы. – Прости меня, Олег…
– Череп, я предложил ей отлюбить тебя на дорожку, но она, прикинь, отказалась! – притворно вздохнул Мастиф. – Говорил я тебе, сынок, что бабы все шлюхи, и Коваль твоя не исключение!
– Пошел ты, папаша! – сплюнул окровавленными губами Олег.
– А Коваль не баба, и оставь ее в покое!
– Очень благородно! А кто ж она, святая?
– Для меня – да, – произнес Олег.
– Ну, молись тогда своей святой! Начинай, Кореец!
Марина повалилась на землю, когда Кореец бейсбольной битой ударил Олега по шее, ломая позвонки, но ее поднял Гетман, молодой, но резвый пацан из розановских.
– Куда собралась? Еще только начали! – усмехнулся Мастиф.
Коваль из последних сил смотрела на человека, который за призрачное и сомнительное счастье обладать ею сейчас расплачивался собственной жизнью.
Он уже не чувствовал сыплющихся со всех сторон ударов, просто не сводил с Марины глаз, но и ее видел вряд ли… Когда же его, еще живого, бросили прямо в центр горящего костра, в голове у Коваль словно граната разорвалась – в глазах потемнело, а потом наступили покой и тишина…
Видимо, прав оказался Волк, заставивший хозяйку напиться вдрызг. Это помогло ей сохранить рассудок.
Хотя почти месяц она отлежала в модной частной клинике неврозов, не разговаривая и глядя все время в одну точку на персиково-бежевой стене палаты. Приезжал Мастиф, струхнувший не на шутку, сидел возле безучастной ко всему любимицы, бормотал что-то. Но она не вслушивалась, не придавала значения его словам, ей было безразлично, о чем и о ком они.
Однажды он вдруг явился не один, а с Малышом, что и вывело Марину из ступора. Красивое лицо Егора выглядело озабоченным, глаза смотрели с какой-то трогательной нежностью.
Он взял ее руку в свои, прижался к ней губами, а потом бросил Мастифу:
– Выйди, нам надо поговорить!
И старый лис подчинился.
Коваль совершенно не хотелось общаться. Да и о чем говорить с человеком, считающим ее подстилкой? Но Малыш, подсев поближе, начал нести какую-то чушь про то, как был не прав, как сожалеет, ну, и все такое из той же оперы.
– Прекратите, Егор Сергеевич, – попросила она, отняв руку. – Вы были вправе сказать то, что сказали.
