– Интересное кино! А чего так?
– Ему кажется, что его пасут.
– Кажется – пусть перекрестится!
– Я все сказала! – отрезала Марина, и он замолчал, зная, что спорить бесполезно.
С утра позвонил Егор, сказал, что охранники прибыли, и они его устраивают.
– Живи спокойно! – грустно усмехнулась Коваль, измученная бессонной ночью и головной болью.
– Можно, я приеду к тебе вечером? – тихо спросил он.
– Зачем?
– Ну…
– Свое «ну» получай от москвички, а я тебе ничего теперь не должна, – заорала она, бросая трубку.
Обнаглел совсем – сначала дай охрану, потом сама отдайся! Хотя… что бы изменилось от согласия? Доставили бы друг другу удовольствие…
Вечером к Марине домой неожиданно явился адвокат Егора. Он вручил какую-то папку и поспешил откланяться, сказав, что заберет бумаги завтра. Заглянув внутрь, она обнаружила заявление о расторжении брака, на котором не хватало одной подписи. Ее.
Вот это был удар под ложечку, аж дышать трудно стало. Коваль схватила трубку, набрала номер и звенящим от ненависти голосом спросила:
– Сам не решился сообщить, адвоката прислал?
– Что опять? – удивился Егор.
– Какой адвокат, что сообщить? Ты совсем спятила? Пьешь, поди, литрами текилу свою…
– Не смей так разговаривать со мной! – заорала она, перестав себя контролировать. – Ты, тряпка, не смог даже набраться смелости лично сказать мне, что подал на развод! Пошел ты на хрен, Малыш! Я никогда в жизни никого не ненавидела так, как сейчас тебя! Надеюсь, тебя грохнут рано или поздно! – и с размаху запустила трубкой в стену.
Не читая даже, она подписала заявление и бросила папку на стол в каминной. Вот так, можно прожить с человеком несколько лет и не узнать о нем ничего. Нельзя доверять никому, нельзя открывать душу, иначе в какой-то момент в нее так плюнут, что потом этот плевок никогда не вычерпаешь!
Разозлившись, Марина пошла в подвал, в бассейн, и проплавала до тех пор, пока не почувствовала себя немного лучше. Попросив повара приготовить глинтвейн, она сидела в каминной, положив ноги но решетку, и задумчиво смотрела на языки пламени.
Удивляясь сама себе, даже не плакала, просто приняла этот факт как еще одно доказательство мужской слабости и никчемности.
Ей нравилось, когда все уходили, оставив ее наконец наедине с собой. Тогда она могла спокойно все осмыслить, обдумать, принять какое-то решение. И вот сейчас Коваль потягивала глинтвейн, наслаждаясь одиночеством и тишиной… Пока ее вдруг не разорвала автоматная очередь.
