Но прежде чем завернуть за угол, я напоследок бросил взгляд в ее сторону.
Эмилия уже стояла у двери родительской квартиры. Когда та открылась, она с радостным визгом прыгнула в распростертые объятия матери. Ее отец захлопал в ладоши и засмеялся. А через мгновение все трое уже смеялись от радости и заливались слезами.
Когда я распахнул входные двери своего дома, меня никто не встретил. Лишь тишина. Но это не стало для меня неожиданностью.
Мачеха, наверное, уже укатила в Кабо со своими друзьями. Спасибо. А отец, скорее всего, лежал наверху, в своей постели, доживая остаток дней после третьего сердечного приступа за последние пять лет.
Но в этот раз его холодное, злобное сердце проиграет битву.
Смерть. Такая обыденная вещь. Все умирали. Ну, в свой час.
Но почти все боролись с ней. К несчастью для моего отца, у него оказались безмолвные враги, которые таились в темноте.
И одним из них оказался его собственный сын.
Отец так старательно пытался избавиться от моей матери – и так обрадовался, когда она, наконец, скончалась, – что позабыл, что и его время когда-нибудь наступит.
И это произошло с небольшой помощью матери-природы.
Карма прекрасно работала. Для шестидесяти восьми лет отец находился в прекрасной форме. Он хорошо питался, играл в теннис, гольф и даже отказался от сигар.
Но иногда работу святых приходится выполнять другим."
"Пришло время поквитаться за смерть Мэри Спенсер.
Дэрил Райлер уже давно умер.
Байрон Спенсер-старший вот-вот отдаст богу душу.
И в жизни Джозефины Райлер Спенсер не останется ничего, за что она могла бы ухватиться.
Ничего.
– Папа? – замирая в холле, крикнул я.
Но ответа не последовало.
После третьего инфаркта он стал еще слабее, чем прежде. И всему виной инсульт, который он перенес после второго сердечного приступа.
Отныне перемещаться по дому ему помогали медсестры, а сам он практически перестал разговаривать. Разум его не покинул, только речь подвела. Как и способность двигаться.
Отец едва ли мог пошевелить пальцем, чтобы указать на то, чего он хотел или в чем нуждался.
Когда-то он считал мою мать-инвалида обузой, на которую приходилось много тратиться… а теперь он сам стал обузой для Джозефины.
Что посеешь, то и пожнешь.
Я поставил чемодан посреди огромного темного вестибюля – шторы в этом доме никогда не открывались – и поднялся по лестнице.
– Я иду к тебе, папа.
Я собирался поговорить с ним в последний раз. И в последний раз притвориться, что мне насрать.
