И ты прекрасно знаешь, что мой друг, пусть он и мерзавец, умер не своей смертью, а я знаю, кто приложил руку к его гибели. Прежде чем обвинять, задумайся и об этом. И раз уж ты в злосчастном мафиозном доме, то знай, что Гительсоны имеют отношение к гибели твоей семьи».
Сердце ударяется о ребра и стучит, горло сжимается изнутри.
Трясущимися руками выключаю экран телефона.
Хватит!
Понятия не имею, правду говорит Виктор или решил надавить на больную мозоль.
Однако… вдруг он прав? Если хозяин дома заправлял бандами, то слова Виктора вполне могут быть истиной в последней инстанции.
Но чем насолили Гительсонам мои родители?
Боже… ну опять…
Я поджимаю колени и утыкаюсь в них носом, вытираю слезы об одеяло. «Не плакать, не плакать», – бормочу, точно мантру. Не хочу, чтобы Лео увидел меня в слезах, когда вернется, не хочу, чтобы хоть кто-то на планете лицезрел мои стенания, надоело быть слабой трусливой девочкой, которой все пользуются как вздумается.
Всхлипываю, листая фотографии в телефоне, нахожу единственную с мамой и папой.
Я пересняла ее с семейного альбома. Там их много. Но «много» я морально не осилю. Если не думать о проблеме, то ее будто не существует. Бред, конечно, однако я привыкла так поступать. Кладу боль в коробочку и отношу в закрома памяти, прячу, запираю за ней дверь на сотню замков. Иногда дверь скрипит, намекает, что коробка по-прежнему там. Обычно это происходит, когда кто-то о ней напоминает, и тогда она отзывается, вопит: «Достань же меня и разберись с этим дерьмом как взрослый человек».
Я игнорирую…
Она визжит и кромсает мозг изнутри, оттого бегут слезы, немеет язык и меня силой засасывает в затерянную Атлантиду памяти. Тогда приходится завязывать глаза и затыкать уши, пока визит в прошлое не закончится новым побегом.
Поджимаю губы. К счастью, слишком устала, чтобы рыдать в голос, и сижу оцепенелая. Впала в анабиоз.
– Я тебя обидел? – шепот у виска.
Лео садится рядом, убирает с лица мои волосы. Я и не заметила, как адвокат вышел из душа, – он передвигается бесшумно, словно легкий ветер по водной глади.
Зеленые глаза блестят в слабом свете торшера.
– Нет, я… задумалась. Все хорошо.
– На тебе лица нет.
– И что? Не все мои огорчения крутятся вокруг тебя, – бурчу я.
Ага. Не все. Девяносто девять процентов!
– Мало ли, – улыбается он, поглаживая мою щеку костяшками пальцев. – Может, ты плачешь, потому что я не разрешил убрать осколки вазы?
– Очень смешно, – насупливаюсь я.
