Собака?! На помойке?!
Дергаными движениями цепляю лежащий под столом у ног рюкзак, одним движением расстегиваю молнию и достаю из бокового кармана всю свою стипендию, вчера снятую с карты.
- Так… тыща… две… - бросаю купюры на стол, - вот еще пятьсот.
- Прекрати.
- Итого, две с половиной тысячи. Осталось семнадцать с половиной. Так?..
Греховцев, стиснув челюсти, смотрит на меня исподлобья потемневшим взглядом.
- На следующей неделе на работе обещали аванс, - говорю, поднимаясь на ноги, - отдам все до копейки.
- Сядь, Ра-я…
- Держись от меня подальше, ублюдок, - выплевываю, прежде чем уйти, - собаки умеют больно кусаться.
Случайно толкнув не вовремя оказавшегося на пути официанта, пулей вылетаю из ресторана. Бегу, глотая слезы, несколько кварталов до первой остановки общественного транспорта. Потом сижу на лавке под козырьком минут двадцать, жду, пока успокоится сердце и рассосется ком в горле.
Никого и никогда я не ненавидела больше, чем его. Никого и никогда. Даже детдомовских, которые, держа меня за ноги, ночью пытались изнасиловать.
И сделали бы это, если бы на мои крики не прибежала дежурная.
Растираю руками горящие щеки и пешком возвращаюсь в общагу. Иду быстро, дворами, часто оглядываясь по сторонам. Боясь снова встретиться с Грехоцевым.
Сегодня не моя смена, поэтому, заставив съесть себя гречку, заваливаюсь спать. Залажу с головой под одеяло, как делала это в детдоме и почти сразу проваливаюсь в сон.
А просыпаюсь внезапно, поздним вечером, от звука входящего на телефон сообщения.
«Не думал, что ты такая обидчивая».
Иди к черту, урод. Надеюсь, ты траванулся этим песто и теперь не слазишь с унитаза.
Гашу экран и поворачиваюсь лицом к стене. Ковыряю пальцем отслаивавшуюся штукатурку и смотрю в одну точку.
Может, бросить к чертовой матери этот Вуз? Понятно же, что мне никогда не стать такой, как эти мажоры. От меня, наверное, за версту деревней несет.
Вернусь домой, найду работу. Можно, продавцом в магазин или уборщицей в поликлинику.
Нет, лучше уборщицей в школу, чтобы летом, когда каникулы, можно было снова в теплицах подрабатывать.
Ну, а дед…
Судорожно вздыхаю и впиваюсь ногтями в кожу ладоней.
С дедом жить я не смогу. Как вспомню его пропитую рожу, вонь немытого тела, сальные жидкие волосенки, аж тошнота к горлу подкатывает. Он тоже меня не любит, уж не знаю, за что, но под горячую руку его я попадала часто. Синяки не успевали сходить.
