Нариз, ткнув рукой в сторону лагеря, сказала:
-- Послушай! Там что-то не так!
Звуки с той стороны, и вправду, доносились странные. Это было похоже на эхо битвы, и Гуруз рванул было туда на помощь, но Нариз со слезами на глазах вцепилась в его руку, и ему пришлось волочь почти беспомощную девушку, хромающую на обе ноги, резко подгоняя ее.
К тому времени, как они дохромали-добежали до ближайшего к лагерю холма, звуки частично стихли, но оба уже четко понимали – в лагере неладно.
К вершине холма ползли сперва на четвереньках, потом Гуруз лег на живот и заставил то же сделать сестру.
Редкие кусты на макушке холма почти не защищали от чужих взглядов, и тем не менее они рискнули немного высунуться.
Ложбина, где располагался лагерь, была довольно обширной. И то, что они увидели сейчас, заставило Гуруза сделать попытку рвануть на помощь, однако Нариз с неожиданной силой и какой-то звериной гибкостью навалилась на него всем телом и просто припечатала к земле.
Все, почти все свои были мертвы. У догорающего костра со стрелами в груди и горлах в нелепых позах лежали охранники.
Некоторые, похоже, успели вскочить, но отойти от костра так и не смогли.
Мертвы были рабы, мертвы были воины из тех, кто не дежурил этой ночью. Даже многие кони погибли, кто от стрел, а кого и добили, перерезав горло. В лагере хозяйничали чужаки в почти таких же одеждах, что и воины отца, с небольшой разницей – их лица были закрыты тряпками на манер женского сарха.
Вцепившись зубами в рукав, чтобы сдержать крик, Гуруз смотрел, впитывая в себя детали побоища, пытаясь понять, можно ли сделать хоть что-то.
Рядом тяжело дышала Нариз, наполовину придавив его тело к земле и шепча на ухо:
-- Молчи, не двигайся, молчи. Там смерть…
Самым странным для брата и сестры было то, что рядом с предводителем стоял изрядно избитый, трясущийся, но абсолютно живой шаман Сахи. Шаман, который остался в стойбище. И раны его отнюдь не были свежими – они не кровоточили, а давно засохли.
Гуруз жевал свой рукав от злости и ненависти и смотрел, как к предводителю, который скинул с лица тряпку, подволокли странно повизгивающего Бангыз айнура – из левого плеча у него торчала стрела.
Он мог сопротивляться, мог взять саблю в правую руку, но вместо этого причитающим голосом выговаривал:
-- Джан айнур, я готов жениться на твоей дочери! Хоть сейчас готов! Ты всегда будешь почетным гостем в моем доме!"
"Мужчина-предводитель криво усмехнулся и даже не стал отвечать этому слизняку.
