Фаранд Бушал как-то неловко покривил рот, протянул руки к огню и тихо сказал:
-- Эриндина болела, – он помолчал, плотнее закутался в некое подобие тулупа и также тихо продолжил, -- роды у моей Миранды тяжело прошли. Три дня мучилась. Лекарь уже думал, что не выживет. Дочка и родилась слабенькой… А других детей нам боги не дали. Но, ничего… Выровнялась и выросла. Такая умница, вся в мать была…
Первые фразы давались ему с трудом. Для фаранда это было как возвращение к прошлой жизни, от которой его оторвали много лет назад.
Очень-очень много лет назад. За эти годы, проведенные в рабстве, он часто вспоминал жену и дочь, и каждый раз почти радовался, что они умерли у него на глазах, а не живут хуже домашнего скота рядом с ним.
Однако, вспоминать все вот так детально было больно. Будто почувствовав эту его боль, Гуруз встал, зачерпнул из парящего на холоде котелка чаю и подал старику, незаметно, как ему казалось, погладив по плечу. Эта горечь в голосе старого раба окончательно примирила сына айнура с его существованием, с его присутствием в их с Нариз семье – старик тоже терял родных и близких.
-- Простыла она сильно, когда пятнадцать зим ей исполнилось. Лечили, лечили, а ей только хуже. Уже до того дошло – кровью кашлять стала… Миранда и уговорила меня к святому источнику съездить – очень верила, что священная вода малышку вылечит. Только так и не доплыли, возле мыса Спящего медведя, арджары нас догнали… -- фаранд помолчал и очень сжато закончил, -- корабль, как водится, сожгли.
Пассажиров и команду в трюм закинули. Сперва умерла Миранда, рана у нее на ноге загноилась. Три дня в беспамятстве была. А Эриндина от сырости, да от холода скончалась. Через два дня после матери.
У костра воцарилось молчание. И Нариз, и Гуруз понимали, что лезть со словами сочувствия не стоит.
На одной из промежуточных стоянок в селении Фарджин заказали тонкий деревянный настил, который ровно укладывался между двумя сундуками в кибитке – все же это лучше, чем стелить тюфяк прямо на полу.
Ночевки теперь были прохладные, поэтому в костре калили камни, а перед сном специальными щипцами затаскивали их в кибитку.
Везло с погодой – осень была сухая, почти без дождей. Но первые заморозки напугали Нариз – кони оставались на улице, а она слишком слабо разбиралась и не понимала, могут они простыть или нет. С этим вопросом она и обратилась к Гурузу.
Брат рассмеялся:
-- Нариз, ты что?! Они же зимуют в степи! Да и кормим мы их отлично.
