Оно могло быть добавлено в кофе, чай, в выпечку, но пить чистое молоко? Да ещё и с горла?
Фу! Отвратительно! Так пьют только деревенщины! И мы же не телята, чтобы пить вот так просто молоко без причины.
— Будешь, нет? — спрашиваю я.
Павел забирает у меня бутылку, прикладывает горлышко к губам, и я вижу, как по его опухшему лицу пробегает судорога боли.
— Господи, Паш, ты зачем на драку согласился?
— А почему нет?
Он делает ровно три глотка.
— С такой же причиной ты мне и начал изменять?
— Да, — отвечает он. — А какая у тебя была причина динамить меня?
Я открываю рот, но он вскидывает руку:
— Только давай без этого нытья о том, что у тебя проблемы со здоровьем.
— Это не нытьё.
— В любом случае этих проблем у тебя не было два-три года назад, — Павел щурится. — Ты начала от меня морозиться задолго до твоих проблем с гормонами.
— Я не хотела, — пожимаю плечами, — тебя.
Убийственная честность, которую я могу позволить только сейчас. И она не обвиняет, не оправдывает.
— После сорока для женщин это нормально, — я улыбаюсь, и эта улыбка — просто сокращение мышц на лице.
Павел хмурится и не спешит кричать мне, что за глупости я говорю. Что я придумала какую-то ахинею, ведь в сорок лет женщины ещё ого-го и а-га-га, но наши матери, пусть и недолюбливают друг друга, одинаковы в своём мировоззрении, которое они и нам транслировали: бабий век короток, и после сорока женщина медленно, но верно теряет привлекательность, сексуальную энергию, и она должна оставить постельные утехи.
А ещё это неприлично для женщины в определённом возрасте быть зацикленной на сексе… Да и вообще, когда дети выросли, нужно отлучать мужа от себя, чтобы нервы не мотал со своими приставаниями.
Может быть, по крови я не дочь моей матери, но… она меня воспитывала. Она вдалбливала в мою бедовую голову многие истины, которые оказались ложными.
— После сорока можно задуматься уже о раздельных спальнях, — говорю я Паше. — А то… сон становится чутким, а храп и пердёж уже не радуют, а не дают спать."
"— Я не храплю, — Паша щурится.
— Ты в этом так уверен? — улыбаюсь шире.
— Я не храплю, Мира, — вот сейчас Паша возмущён.
— Бывает, что похрапываешь, — приближаю своё лицо к опухшей морде Павла, — бывает, Паша.
— Мой отец тоже говорил про раздельные спальни, — Паша пытается прищуриться через боль, — про пердёж он так открыто не говорил, как твоя мать… но сказал, что зачем лишний раз смотреть, как жена…
— Что?
— Как жена разглядывает в зеркале морщины и выдёргивает волосы из носа.
