Отец замер. Весь его вид – спокойная мощь – вдруг сломался. Лицо стало каменным, мертвенно-бледным. Глаза, всегда такие холодные и оценивающие, расширились. В них мелькнуло что-то животное – шок, ярость, паника, но это длится всего лишь мгновение.
— Не смей, – цедит он сквозь зубы и раздувает ноздри, – Не смей говорить такое. Твоя мать… она святая женщина…
— Да, святая женщина… — смеюсь, — воспитала науглыша…
— Господи, что за бред ты несешь, Мира, — качает головой.
Мир вокруг меня качается, плывет. В ушах шумит.
Я приваливаюсь к стене.
— Это правда? – шепчу я, и мой шепот звучит в оглушительной тишине как крик. – Папа… скажи мне правду.
— Правда в том, что ты дура, — папа вновь холодный и отстраненный. — Больше не задавай мне таких вопросов, Мира…
Адвокаты? Павел? Раздел имущества? Все это такая мелочь по сравнению с ложью длиною в сорок пять лет.
Телефон вибрирует на полке консоли у стены. Папа раздраженно подает мне мой смартфон:
— Это Паша.
Я прижимаю смартфон к лицу, не спуская взгляда с отца, который мог заставить мою маму воспитывать чужую дочь.
Он мог.
— Я вместо водителя отца твоего отправил, — Павел на той стороне зевает.
И Паша бы мог устроить мне веселую жизнь. Выступил бы против развода и нашел бы, как меня заткнуть.
— Паш… — шепчу я.
— Что опять?
— Спасибо, — сглатываю и отступаю от отца, — спасибо за развод.
17
— Я подписала, — резко кидаю увесистую папку с документами на полированный стол.
Раздается глухой шлепок дерева и бумаги. Паша лишь вскидывает бровь, не отрывая взгляда от меня.
Играется с ручкой: ручка скользит и постукивает по костяшкам, вертится с гипнотической ловкостью.
Лицо Паши слишком довольное, расслабленное. Да, я по его роже, по этому теплому румянцу на скулах и влажному блеску глаз, могу с уверенностью сказать: утренняя близость с беременной шлюхой была отменной.
— Может, какие-то вопросы… — начинает настороженный адвокат Паши: седовласый усатый мужик.
Его взгляд – цепкий, холодный, как сталь – скользит по моему лицу, пытаясь прощупать почву.
От него несет затхлым запахом старых книг и дорогим одеколоном с нотками кожи.
— Никаких, — отвечаю я. — Я согласна со всеми пунктами.
Сажусь на жесткий кожанный стул напротив Паши. Он продолжает вертеть ручку, и ее металлический корпус тихо поскрипывает в его пальцах.
Рядом тяжело опускается мой отец. Я непроизвольно отодвигаюсь в сторону, чтобы увеличить расстояние, шероховатость рукава его пиджака вызывает легкое раздражение на коже.
