Вранко весть дурную приносит – других не умеет: летят ковры с дружинниками, побольше дюжины, настигают, как конный пешего, скоро нас приметят.
Заголосила было Алена:
– Сема, лучше заруби меня на месте, я им живой не дамся!
Заткнул я ей рот, велел всем спешиться. Подивились побратимы, да послушались, хоть на голову мою с опаской и поглядывали.
Поднапрягся я, обернул коней деревьями, друзей пнями, пса с вороном – ежом да белкою, себя – змеюкой подколодной, красну девицу – красным мухомором.
Налетели ковры, опустились – что за притча? Обрываются следы у леса, стоит трава не примята, земля не натоптана. Покрутились дружинники, в затылках поскребли, мухомор ногой наподдали да и улетели несолоно хлебавши.
Алена из крапивы сама выбраться не может, стоит боса на одной ноге:
– Ты, Сема, это нарочно!
– Да уж не нарочней колокольчика оброненного!
Все-таки пожалел ее, вынес на траву. Вскочили мы на коней, поскакали дальше.
Волчок язык высунул, едва за нами поспевает:
– Вахрамей не дурак, узнает про лес в неурочном месте и завернет дружину!
– Еще один вещун выискался!
Едва пять верст одолели, опять ворон знак подает: нагоняет нас дружина вахрамеевская, ковров вполовину прибавилось…
Обернул я коней озером, себя с побратимами – карасями златоперыми, собаку камнем, ворона малым зябликом, Алену – кустом ракитовым.
Примчалась погоня к озеру – нет дальше дороги. Порыскали-порыскали, притомились, справили у куста малую нужду и обратно полетели.
Зяблик им вслед:
– Наша взяла! Не к добру! Кар-р-р, кар-р-р!
Только Алена не рада – стоит, руки растопыривши, парни со смеху покатываются.
– Ну Сема!!!
– Вон ручеек в траве журчит, мы обождем…
– Ты нарочно!!!
– Окстись, царевна, кто ж мог такое подумать?!
Не поверила-таки Алена, вздыхает:
– Ох и злопамятный же ты, Сема… Ну хочешь, прощения у тебя попрошу?
– Ну попроси, попробуй, а мы послушаем, – подсмеиваюсь я.
– А там сообща решим, казнить али миловать.
Фыркнула Алена обидчиво, отвернулась, руки на груди переплела. Потом все-таки одумалась:
– Ну Сема, ну прости… пожалуйста…
– Вот то-то же!
Только на коней садиться – лягушка выше травы скачет-поспешает, квакает истошно, чтобы приметили. Наклонился Муромец с коня, подхватил царевну прыгучую, к груди прижал, расцеловал на радостях – глядь, Любуша у него на коленях сидит, улыбается застенчиво.
