– Моя слава вперед меня бежит, да и за коня среброгривого, берендейского, по-хорошему мне бы одному надо было ответ держать…
Ой, чую, что-то тут неладно!
– Погоди, неужто от колдовства вашего в обереге сила иссякнет?
Повинился муж:
– Не иссякнет, а отозвал я ее временно, до первых петухов; кто его знает, как там у нас дело обернется, – каждая крупица сгодится.
Гляжу, и впрямь череп светиться перестал, камень как камень.
– Да может, его и нет давно, того ворога, – пробует Кощей меня утешить, а у самого такой вид, словно перед гробом венки несет, – за месяц ни разу не объявился.
– Ага, – говорю, – помер своей смертью, не дождался, сердешный, когда же его наконец изловят да вразумят! Что ж ты тогда воеводе спать заказал, меня на кухню гонишь, вареники свои любимые на поругание отдаешь?
Кощей отговаривается нескладно:
– То на всякий случай, для общего спокойствия…
Вот ужо утешил! Бросила я в сердцах:
– Как бы ваше спокойствие моим упокойствием не обернулось!
Сошлись мы с Кощеем нос к носу: я на цыпочки встала, он голову опустил, подбоченились оба, руки в боки, чисто петухи бойцовые, – сцена семейная, челяди да гостям на потеху.
– Что ж, удачи тебе, муженек, – не Марью Моровну, так хоть жену схоронишь: мелочь, а приятно!
– Ты, женушка, сама кого угодно с этого света сживешь и на том покою не дашь!
– Тебе-от покой дороже жены!
– Потому как жена непомерно дешева!
– Промежду прочим, три пуда золотом!
– Отпиши батюшке, – я вдвое приплачу, ежели он тебя назад заберет!
– Ой-ой-ой, смотри не поистраться, на восьмую жену казны не хватит!
Тут Кощей как заорет дурным голосом:
– Хорошо, будь по-твоему! Никуда я не пойду, останусь тебя стеречь, пущай Марья Моровна и дальше по селам детей крадет, кровушку из них цедит на потребу чародейскую, черный мор на царства-государства напускает, ежели что не по ней!
Сел на пол и давай сапоги стаскивать.
Стыдно мне стало, – в самом деле, кто меня в тереме-то тронет, при челяди, под охраной воеводиной? Ставни-двери запереть изнутри, и пущай там себе ворог неведомый вокруг частокола рыщет несолоно хлебавши.
– Ладно, иди колдуй, перебьюсь как-нибудь…
А Кощей так просто охолонуть не может, сапог не бросает:
– Нет уж, будь по-твоему, останусь в тереме, псом у ног твоих лягу, лишь бы ты, счастье мое, за жизнь свою драгоценную не тревожилась!
Кабы другим тоном сказал – иного признания и не надобно, а так – курам на смех, мне на усовещивание.
