Вечерами за домом, где собирались нормальные, правильные пацаны, не тусовался, кивнет – и домой. Короче, черная лошадка этот Димон, решили пацаны, но к нему не привязывались – все-таки выросли вместе, в одном дворе. И никого не закладывал этот Димон, и никому не мешал. Просто жил своей жизнью. У них, у пацанов, свои проблемы – окончить восемь классов, поступить в колледж – так теперь назывались профтехучилища. Короче, получить профессию и начинать жить. Отслужить в армии, жениться, родить наследника – все как положено, все как у людей.
После восьмого почти все парни из школы ушли, и на выпускном ребят было «по пальцам». Дима Калеганов получил аттестат и тут же свалил, не зря говорили – странный он, этот Димка. Выпускной гуляли без него, да никто и не заметил, что Калеганова не было. Зато было все то, что положено, – водка, припрятанная в раздевалке, кровавый мордобой, блевотина и милицейская «канарейка». Но все это было без Калеганова – наутро после выпускного Дима уехал в Москву.
«Вот чудеса, – думал он, глядя в окно поезда, – расстояние между родным городом и столицей смешное, каких-то сто семьдесят четыре кэмэ, а между ними огромная пропасть: другая жизнь и абсолютно другие возможности».
Служба в армии Калеганову не грозила по причине плохого зрения.
Зато пахал он как проклятый. Ничем не брезговал: разгружал вагоны, работал грузчиком в магазине, мыл полы в метро, санитарил в больнице. И все это время учил английский, а в единственный выходной не отсыпался, а шел в Пушкинский или Третьяковку, смотрел старые картины итальянских гениев и русских художников и читал, читал, читал.
Перечитал всего Достоевского, Толстого, Пушкина Чехова.
А вот Бунина, Куприна и Тургенева считал писателями необязательными, не первого ряда, но для общего образования тоже перечитал, освежил после школьной программы."
"Купил абонемент в Зал Чайковского – на концертах отчаянно хотелось спать, но он изо всех сил старался держаться, правда, не всегда получалось.
Караулил лишний билетик у театров, познакомился с перекупщиками, и те, непробиваемые и стальные, жалели скромного и образованного провинциала, помогали пройти на галерку.
Лет через пять он почувствовал себя поувереннее – мог поддержать разговор, не попасть впросак, и, хоть и неловко было, но иногда выдавал себя за коренного москвича и удивлялся, когда ему верили. Вскоре Дима Калеганов познакомился с Адой.
